Разумеется, в распоряжении Палмера не было тех уникальных технических возможностей, которые предоставляет постановщику специально созданный для вагнеровских опер театр в Байройте. Не было и воспитанных на этих операх актеров. Не было, по-видимому, как ни странно, ни гримеров, ни костюмеров — иначе невозможно понять, почему доблестные рыцари скорее походят на вооруженных холопов. Есть актеры, один вид которых, осанка, манера держаться уже приковывают к себе внимание. А тут неказистый (ладно бы только в первом акте), в нелепом парике под Иванушку-дурачка Парсифаль, Мессия, новый Спаситель, весь третий акт насилу таскается со священным Копьем, неловко тычет им в бедолагу Амфортаса... не знаю, по-моему, если на эту роль нет Мельхиора или Доминго, опера уже обречена на неудачу.

Кстати, об этой сцене исцеления Амфортаса. Ведь это кульминация всей мистерии, ради этого весь сыр-бор. Казалось бы, хоть что-то но должно произойти, хоть какой-нибудь сценический эффект! Нет, ничего. Амфортас спокойно проводит рукой по животу и отходит в сторону, зачем-то переодевает плащ и смешивается с толпой. Это, по-моему, уже явное упущение постановщика. А несчастная Кундри! Почти весь первый акт она пролежала, а третий просидела на полу — неужели это так необходимо? Я сознательно не называю имена исполнителей; кроме Клингзора и, отчасти, Кундри, все оставили в лучшем случае удовлетворительное впечатление (у Парсифаля, отдадим ему справедливость, в отличие от многих, хоть слышен был голос в среднем регистре).

Но я, кажется, увлекся брюзжанием, а между тем, мне не хотелось бы, чтобы у читателя создалось впечатление, что опера «провалилась». Да, удалось далеко не все, но я, если уж быть до конца откровенным, не уверен, что все удалось и Вагнеру — по части либретто. Главное, что удалось, — это музыка, оркестр под управлением Гергиева звучал замечательно; даже трудно представить, что бы было в байройтском театре с его неповторимой акустикой! Впечатляющими были декорации. Совершенно сказочной получилась сцена с девушками-цветами во втором акте; пожалуй, только ради одной этой сцены я готов отказаться от мысли, не лучше ли было бы исполнять «Парсифаль» концертно. Но важнее всего, быть может, то, что Гергиеву удалось (цитирую его) «разорвать этот порочный круг», связанный с утратой вагнеровских традиций и отсутствием на отечественной сцене (дирижеру это известно лучше других!) «вагнеровских голосов», и возродить в Петербурге одно из крупнейших творений великого мастера. Нужна была, помимо таланта, большая смелость, чтобы отважиться на подобный шаг, и уже одно это заслуживает нашего уважения и признательности.