Выходит, таким образом, что наиболее убедительное ощущение авторской подлинности возникает в том случае, когда исполняемая музыка производит на нас наибольшее впечатление и при этом не вступает в грубое противоречие с нашими представлениями о том или ином авторе. Да, расплывчато, но Рихтеру для большинства слушателей это все же удается чаще других — в силу его выдающегося таланта, принципиальных исполнительских концепций — быть верным нотному тексту (исключения; если и есть, подтверждают правило) и великой скромности, проистекающей из его любви к музыке. Отсутствие хотя бы одного из этих качеств — и сразу же возникают сомнения: то ли в действительности заложил в свою музыку автор?

И вот тут-то мы подходим к самому главному: а что это собственно такое — авторский замысел? Когда тот же Рихтер достигает невиданного по трагической силе эффекта, играя (вместе с Каганом и Гутман) 2-ую часть потрясающего Трио Чайковского, которая даже у Хейфеца, Рубинштейна и Пятигорского производит впечатление всего лишь некой разрядки между гениальными крайними частями, можно не сомневаться, что ему, Рихтеру, удалось выразить самые сокровенные мысли композитора. То же можно сказать и о не слишком популярных сонатах Гайдна и, тем более, о считавшихся еще не так давно неконцертными сонатах Шуберта с их «божественными» (по Шуману) длиннотами. Недаром никогда не игравший этих сонат Гленн Гульд признался, что сидел словно «в гипнотическом трансе», слушая у Рихтера одну из самых длинных сонат — си-бемоль мажор. И ведь верно: сидишь, затаив дыхание, со страхом сознавая, что эти нескончаемые «длинноты» когда-нибудь все же закончатся. Но когда под рихтеровскими руками обретают доселе невиданную красоту и глубину детские сонаты Моцарта фа мажор и соль мажор или даже написанные вроде бы и не для концертного исполнения пьески того же Чайковского, с непривычки трудно поверить, что такое предвидел сам автор.

Начнем с того, что львиная доля действительно великой музыки написана более 100 лет назад, в 18-19 веках, когда еще не существовало современных куда более совершенных инструментов. Даже знаменитые скрипки Страдивари и Гварнери звучали, надо думать, далеко не так, как теперь (полагаю, из-за качества струн). И когда расплодившиеся не в меру ансамбли старинной музыки пытаются создать иллюзию авторской подлинности, играя на инструментах того времени, впечатление, что у них, бедных, просто нет лучших. Разумеется такое исполнение тоже имеет право на существование, оно способно создавать лишь ему присущее настроение, но не будем забывать, что аутентичным инструментам требуется обстановка гораздо большей интимности, камерности, нежели могут предоставить современные концертные залы.