Но ведь именно так слышал музыку Бах, — возразит кто-нибудь из читателей. Ничего подобного, откуда вы знаете, что он внутри себя слышал! Как сказал великий Пабло Казальс, можно не сомневаться, что будь в распоряжении Баха современный рояль, он не приминул бы воспользоваться им вместо куда более ограниченного по своим возможностям клавесина. Но вполне возможно, что и рояль, и современный оркестр тоже недостаточны, чтобы передать всю красоту и богатство гармоний, которые слышались тому же Баху или глухому Бетховену. Иное дело, что записывать то, что им слышалось, они могли, лишь опираясь на инструменты своего времени. Да и сама нотная запись, как бы досконально ни была она разработана, не обладает исчерпывающей точностью математической формулы, являясь скорее всего лишь родом стенографической записи сочиненной композитором музыки. А в чем, как вы думаете, причина вечной неудовлетворенности Рихтера своим исполнением? Разумеется, лишь в том, что он почти всегда слышал большее, чем ему удавалось выразить, даже ему!

Какие важные выводы можно сделать из уже сказанного? Во-первых, всякое исполнение «под старину» не является воплощением авторского замысла, это лишь попытка воссоздать атмосферу того времени. Ибо всякое гениальное творение растет и эволюционирует со всем человечеством, оставаясь всегда впереди. (Тогда как сиюминутный талант, каким бы ярким он ни казался современникам, неминуемо отстает и угасает, как забытый костер.) Во-вторых, невозможно знать, как высоко простиралось то, что слышал своим внутренним слухом творец, над тем, что дошло до нас в нотной записи.

Но, сочинив музыку, всегда ли он слышал ее впоследствии одинаково? Конечно же, нет. И отношение к ней самого создателя со временем тоже меняется, не может не меняться! Уверен, что даже самые выдающиеся исполнители собственной музыки, такие как Бах, Моцарт, Бетховен, Мендельсон, Шопен, Лист, Рахманинов, не всегда играли сами себя одинаково. Мне часто кажется, что Рихтер играет Шопена и Моцарта так, как возможно играли бы они, проживи лет на 20 дольше.

Но возможны и такие случаи, когда исполнитель способен действительно обнаружить в музыке какие-то новые грани (случай с Равелем и Тосканини). О чем это говорит? Да лишь о том, что эти грани, пусть даже еще неосознанные автором, до поры до времени притаились где-то там, среди нотных знаков, как невзошедшие еще семена, и чем значительнее произведение, тем больше в нем этих семян. Так что если даже юный Моцарт и не осознавал всей глубины, таящейся в его первых сонатах, то семена в них он все же посеял, и заслуга Рихтера «лишь» в том, что он первым сумел их обнаружить. При этом ничего не добавляя в музыку «от себя» — вы сразу же слышите, что это Моцарт, именно Моцарт (не Брамс вместо Шопена, как в случае с Циммерманом) — все дело в мельчайших нюансах.