Поначалу мы зарабатывали на жизнь, кстати, не трюком со спящим младенцем в переходе, а продажей одежды. Мама и Иван оптом заказывали кучу всякого барахла: зимние куртки, меховые шапки и многое другое. Они с отчимом брали весь товар и уезжали «в тур» по городам: стучались в каждую квартиру и мастерски, по-цыгански продавали, убеждали людей купить эти куртки и шапки в 10–20 раз дороже, чем те стоили на самом деле. Меня часто брали в поездки, так что весь тот период запомнился ощущением постоянного движения: плацкарты и купе, гулкий стук колес, чай в поезде, набитые сумки у нас в руках. От Ивана, правда, проку было крайне мало: отчим почти все время пил и никогда не рвался таскать огромные баулы с одеждой на продажу.
Я всячески старалась помочь маме, насколько возможно, но все равно не могла избавить ее и от малой доли нашего тягостного существования. Получалось, что моя мама зарабатывала деньги на всю семью, в одиночку вела быт, заботилась обо мне, но что хуже всего – она считала это нормой и терпела! Терпела вечно пьющего и бьющего ее отчима, и я то и дело невольно спрашивала себя: «Почему она мучается? Почему не уходит? Почему не заступается за меня?» Ведь нередко в попытках защитить ее от отчима побои доставались мне. Но уйти она не могла: боялась остаться одна в незнакомой стране с двумя детьми – мной и братом Сашей, которого тогда только вынашивала под сердцем.
Беременность, кстати, никак не сказалась на поведении Ивана: мама все так же таскала тяжелые сумки, готовила на всех и драила дом, терпела пьяные выходки и постоянные измены. Бывало, она даже уезжала со всеми куртками и шапками на несколько недель, чтобы хоть как-то держать всех нас на плаву. Когда нам приходилось расставаться, я долго не могла унять слезы и порой часами сидела на пороге дома в ожидании, что мама передумает и вот-вот вернется обратно. История Хатико, не иначе.
Такие одинокие недели не оставались бесследными для меня. Если с мамой я чувствовала хотя бы какие-то заботу и комфорт (а если у нас были гости, ощущала что-то отдаленно похожее на безопасность – Иван не позволял себе избивать нас при чужих), то без нее я была совсем беззащитна. Моя чуткая и ранимая натура стала отличной мишенью для жестоких детей Ивана: они всячески убеждали, что моя мама мне неродная и только и ждет, чтобы избавиться от меня, сдав в детдом. Представляете, я поверила в эту чушь, причем настолько, что лет до девяти называла бабушку мамой. Дети Ивана тоже так ее называли, потому что родная мать их бросила.
Однако в моей памяти по сей день живут и пульсирующей болью отдают все моменты, в которых мама кричит на меня, проклинает, говорит, что лучше бы я не рождалась, грозится сдать в детдом.
Однако в моей памяти по сей день живут и пульсирующей болью отдают все моменты, в которых мама кричит на меня, проклинает, говорит, что лучше бы я не рождалась, грозится сдать в детдом.
Помню, как зимой она усадила меня в санки и поспешно повезла куда-то. Как думаете куда? Она везла меня в детский дом, чтобы бросить там, оставить каким-то чужим и незнакомым людям. Все было как в бреду: смазанные картинки воспоминаний ощущаются как выдуманные, но нет. К слову, спасла меня именно бабушка – она побежала следом, остановила маму, схватив за плечи и закричав: «Ты что творишь?! Это твоя дочь родная! Куда ты собралась ее сдавать?! Разворачивай санки и живо назад!» Мы вернулись «домой» – так меня не постигла участь брошенного ребенка. Иногда думаю только, какой исход был бы все-таки лучше: обрети я новую семью и вместе с тем новую судьбу или останься с родной матерью в доме Ивана?
Все одно: прошлого не изменить. Мы продолжали жить все вместе, нашим цыганским табором. Хоть в целом отношение ко мне и поправилось, все равно становилось больно и обидно всякий раз, когда мои сводные братья и сестры подсмеивались надо мной. Например, бывало, я простужалась, и на носу вскакивал ярко-красный прыщ – меня, словно прокаженную, отсаживали от общего стола в дальний угол. «Так нечестно!» – почти навзрыд плакала я. К сожалению, с несправедливостью приходилось сталкиваться очень часто.
В школу, например, меня не пустили: у моей семьи даже в мыслях этого не было. Все мое образование – три класса на кухонной табуретке рядом с учительницей, которая пыталась научить меня хоть чему-то: мало-мальски читать и писать. Приходила она три раза в неделю, но толку от знаний неоконченной началки, как можно понять, было немного.
Это единственное образование, которым меня обеспечили в детстве. Никогда не забуду, какой доброй и великодушной женщиной была моя первая и, по сути, последняя учительница. Помню, как она отпрашивала меня у мамы и отчима, чтобы те пустили в школу на новогоднюю елку. «Давайте я сама отведу Раду на утренник? Пусть девочка посмотрит, что такое праздник среди сверстников, что такое Новый год…» Родители смягчились, и мама даже дала немного денег на сладости.
И вот я оказалась на детском празднике и была ужасно… растеряна. Ребята толпами бегали, смеялись, вставали на табуреточку, зачитывая выученные стишки какому-то старику в красной шубе – он, кстати, потом раздавал подарки из большого мешка, мне тоже достался – целая коробка шоколадных конфет в разноцветных обертках! Дети танцевали, водили хороводы вокруг наряженной елки. Хоть моя учительница подталкивала и подбадривала к ним присоединиться, я так и не отважилась это сделать: меня пугали шум и хаос, да так, что хотелось поскорее вернуться в свою комнатку, к наушникам и кассетам с музыкой.
После того как праздник закончился, я так и сделала: побежала домой, схватила плеер и отключилась от мира на пару часов. В любые времена, особенно самые сложные, мне помогали абстрагироваться музыка и сериалы. Помните сериал «Клон»? Я ужасно его любила! Сидела, смотрела, затаив дыхание, особенно когда происходил какой-то кульминационный момент: Лукас признавался Жади в любви, целовал ее, и… И в этот момент мимо проходил отчим, замечая, что я смотрю «такое». Залетая в комнату и со всего размаха пиная телевизор ногой, он орал маме: «Иди, посмотри, что твоя дочь смотрит по ящику!» Испуганная до ужаса, я бежала прочь оттуда и пряталась: боялась, что снова будут бить.
Хуже этого было только то, что в такие моменты мама не вступалась за меня перед отчимом, а умудрялась еще и обвинять.
Хуже этого было только то, что в такие моменты мама не вступалась за меня перед отчимом, а умудрялась еще и обвинять.
Начинались причитания из разряда: «Лучше б я тебя удавила еще в роддоме!» или «Все из-за тебя, всю жизнь мне испортила!» После таких ранящих фраз я чувствовала, что одна в своей жизни, до самого ее конца – только мне под силу было вытащить себя за волосы из той адовой трясины. Особые приливы одиночества и напрасную надежду на спасение я ощущала тогда, когда мама сама поднимала на меня руку.
С высоты прожитого опыта я воспринимаю все как то, что сделало меня сильнее, научило жизни, взаимоотношениям между людьми. До сих пор хочу верить, что в момент, когда мама бежала с Иваном в Россию, она делала это с добрыми намерениями. Молодая женщина хотела всего лишь счастливой жизни и видела ее не в Казахстане. Добрая и такая наивная, она посчитала, что Иван и есть тот единственный, кто реализует все ее мечты. Наверное, подобное могло бы послужить ей оправданием, однако… Сколько бы я ни пыталась понять и простить маму – до конца все равно не выходит. Да, я люблю ее вопреки всему, и мне не так уж важно, права она или нет. Но как ей найти извинение, как отпустить навсегда? Ответа пока нет.
И каждый раз после брошенных в мой адрес проклятий и пожеланий смерти я забивалась в дальний угол комнаты, втыкала наушники, включала «Руки вверх!». Благодаря музыке удавалось забыться на короткое время, хоть как-то заглушить пульсирующую по всему телу боль от слов мамы. В своем иномирии я придумывала разные сценарии того, как моя жизнь становится лучше: что появляется необыкновенный мужчина (у меня или у мамы), такой прекрасный, так сильно любит, что героически вызволяет нас обеих из курганского ада. Белокурый «рыцарь» с пронзительными голубыми глазами подъезжает к нашему дому на серебристой «десятке», из открытых окон которой по всей округе разносятся «Руки вверх!» или Сандра. И вот я сажусь к нему в машину, красивая и свободная, и мы стремглав мчимся в наше светлое будущее… Воображала, что по дороге мы заезжаем в продуктовый, набираем кучу всего, о чем только душа попросит, а потом обязательно едем в строительный и закупаем все необходимое для ремонта. Да, странным образом почти в каждом моем выдуманном сценарии мы делали ремонт…
Вот так я спасалась от суровой реальности: напевая себе под нос любимые песни, танцуя посреди комнаты в наушниках. Я мечтала о лучшей жизни и искренне верила, что однажды она настанет. Что и на моей улице будет праздник. Но потом я нажимала на плеере «Стоп», выходила из комнаты и возвращалась в уже привычную жестокость, где меня поджидали отрешенность мамы и очередная болезненная гематома от отчима.
В общем, какая уж тут учеба и утренники, когда у меня были далеко не детские проблемы и заботы.
В общем, какая уж тут учеба и утренники, когда у меня были далеко не детские проблемы и заботы.