Вот так мы и жили в череде беспросветных несчастий. Однажды Иван прибавил нам еще одно: в лучших традициях своей дебоширской натуры он где-то в чем-то накосячил, и его начали искать афганцы. Подробностей мы не знали, но вынуждены были срочно уезжать из Кургана подальше – вчетвером мы бежали в Свердловскую область, небольшой город Богданович. По цыганским обычаям я должна была остаться в доме с другими детьми – так и вышло, но только на первое время, пока родители с братом не устроились на новом месте. Позже мама приехала за мной и забрала, по большей части, наверное, из-за того, что маленькому Саше нужна была нянька: кормить, одевать, гулять с ним, укладывать спать.
Всякий раз, когда я жаловалась маме на Ивана и просила ее уйти, она на все это махала рукой, тяжело вздыхала и говорила: «Ты росла пускай и не с родным отцом, но все же. Я не хочу лишать Сашу полноценной семьи». Единственный весомый аргумент на постоянные мольбы покинуть то страшное место, но было ясно: даже если она чудом решится уйти – Иван ее не отпустит. Помню, как я была доведена до крайней точки отчаяния, когда стала проситься отослать меня обратно в Казахстан к папе…
Рад ли был сам Саша такому исходу? Вряд ли. Так называемый отец в семье формально был, но любовь мой брат получал исключительно материнскую: она доставалась ему вся и без остатка. Наверное, в этом я ему даже завидовала, ведь меня лишили такого счастья.
Но это мелочи в сравнении с самой насущной проблемой, которой оставался Иван собственной персоной. Он жил с нами и все так же употреблял.
Как только у отчима начиналась ломка, тут же посылал маму за дозой, и та выкручивалась как могла, лишь бы угодить ему. Денег практически не было, и мама ко всему прочему торговала вареным сахаром, выдавая его за натуральный пчелиный мед.
Я боялась оставаться с ним наедине, потому что знала, что надо мной будут издеваться: швырять, что первое попалось под руку, бить ремнем или же просто налетать с кулаками.
Я боялась оставаться с ним наедине, потому что знала, что надо мной будут издеваться: швырять, что первое попалось под руку, бить ремнем или же просто налетать с кулаками.
Однажды мамы не было дома, и Иван привел свою любовницу к нам, и когда та опьянела настолько, что уснула, он… Слава богу, только что не домогался и не насиловал, как часто бывает вдобавок, но со всей одури колотил. Ни слезы, ни мольбы сжалиться не умеряли его беспричинный пыл – мне оставалось только молить Бога, чтобы все это поскорее закончилось. Как-то было еще, что он меня ремнем с бляшкой отхлестал по спине до такой степени, что от болевого шока я потеряла сознание. Проснулась уже утром, когда мама вернулась домой и отдирала от спины присохшую к кровавому месиву футболку. Или открывал окно пятого этажа и держал, грозясь отпустить, и я понимала, что он способен на это, только за что?! А как-то со сломанной в домашней потасовке рукой я долго пролежала в больнице…
Анализируя ужасные события моего детства, задумываюсь: чувствовала ли я себя хоть когда-нибудь в безопасности? Отчим постоянно поднимал на нас с матерью руку, изменял, возвращался среди ночи пьяным в стельку. А мама ведь переживала о нем, заботилась, раздевала, аккуратно вешала одежду в шкаф, укладывала спать. Но почему? Почему мне нужно было терпеть побои и унижения, переживать синяки, ссадины и сотрясение мозга? Почему Иван так возненавидел маленькую девочку, за которую заступалась его мать, женщина в годах, которую я с любовью называла бабушкой? Или мой дедушка, которого я выбрала своим папой, кто никогда слова плохого мне не сказал и сумел принять как родную?
Всякий раз я подавляла в себе жгучее чувство мести и желание расквитаться с отчимом вплоть до того, что хотелось его убить.
Всякий раз я подавляла в себе жгучее чувство мести и желание расквитаться с отчимом вплоть до того, что хотелось его убить.
Особенно когда я видела, как Иван издевается над мамой, в порыве гнева бьет по голове сковородкой, что она скатывается по стене и падает в обморок. Часто могла даже промелькнуть мысль: «Все, мамы больше нет». После такого он закуривал сигарету, так сказать, расслаблялся, успокаивался и ложился спать. А я пряталась под кроватью, выходила только, когда переставало пахнуть сигаретами, брала на кухне нож и подходила вплотную. Тряслась от страха и ужаса, от усталости и отчаяния, плакала, а нож нависал над мирно сопящим тираном. И в полуобморочном бесчувствии возвращалась к себе, понимая, что сделать этого не смогу.
Редкими вспышками мне виднелась его доброта. Казалось, что в глубине души живет его настоящее милосердное «Я», как у человека с поистине добрым сердцем и нежным взглядом, но раз за разом, побои за побоями понимала, что ошибалась. Можно ли это списать на детскую наивность или веру в лучшее в каждом из нас? Не знаю, но факт остается фактом. Приступы кратковременной доброты случались исключительно под наркотиками, все остальное время он желал мне смерти и драл волосы на голове.
Все связанное с отчимом умещается в двух словах: страх и стресс.
Характер я начала показывать ему только с переходного возраста, когда стукнуло лет 13–15. Пусть это будет громко сказано, но мало-помалу я находила в себе смелость давать отпор очевидным оскорблениям и унижениям, особенно незаслуженным или необъективным. Больше всего мне запомнились моменты, когда я задерживалась в магазине. Буквально 5–10 минут карались страшным градом оскорблений по типу: «До ларька идти пару минут, где ты шляешься, спишь с кем-то за деньги?!» В таких случаях накал страстей очень быстро доходил до высочайшей отметки: мы как в перекрестном бою кидали друг в друга первое, что попадалось под руку. У меня это часто был ботинок, поэтому после таких стычек я тут же выбегала на улицу босая. Иногда он кидался следом, но быстро отставал, видя, что я добегала до детского сада или автобусных остановок, где имела возможность спрятаться и отдышаться. Когда от кипящего адреналина в крови не оставалось и следа, я впадала в бесконечную потерянность, чувство одиночества, тоски по чему-то, чего никогда не было суждено испытать: по умиротворению, спокойной жизни, семейной идиллии.
Мне было около 14–15 лет, когда дочь Ивана родила сына и тот забрал его к нам. Видимо, у цыган это было в порядке вещей: взять внука к себе на воспитание. Вот только забота о чаде досталась мне, потому что стало страшно полагаться в этом плане на маму. Я замечала, как она нарочно шлепает мальчика, исподтишка щиплет и все в том же духе. Скорее всего, так она вымещала накопившуюся ненависть к Ивану, срываясь на внуке.
Стараясь заступиться за малыша, я ловила ее взгляд: настолько острый и пронизывающе хладнокровный, что мурашки по спине бежали. В ответ прилетало что-то вроде «Какое твое дело?! Ты его ненавидеть должна!», но с такой позицией я не была согласна. Почему я должна недолюбливать маленького ребенка? Почему должна делать ему больно? У него не было выбора! Он оказался в руках не любящих его людей, прямо как я сама. Мне стало жаль ни в чем не повинную душу, что пришла именно в эту семью. Я не понаслышке знала, каково это, как важно, чтобы рядом с тобой был хотя бы один человек, кто позаботится и станет оберегать от всех напастей. И как бы порой меня ни обременяла опека над малышом, я все равно стремилась дать то, чего в детстве мне так отчаянно не хватало от родных.
Как-то так и протекало мое детство: в побоях, жестокости, страданиях и призрачной гонке за нормальной жизнью. Моя мама стала для меня превосходнейшим примером того, как я жить не хочу: растрачивать себя ради кого-то, кто тебя и за человека-то не держит. Я поняла для себя, как нельзя, где проходит моя стоп-линия, за которую категорически запрещено заходить.
Хоть и сравнивать было не с чем, я клятвенно пообещала себе во что бы то ни стало выбрать другую реальность, дорогу, судьбу.
3 Побег со Стасом
3
Побег со Стасом
Как думаете, была ли уготована мне другая судьба?
И да и нет. Но обо всем по порядку.
В семьях цыган все жили по устоявшимся, иногда очень строгим законам, хоть со стороны это было не всегда заметно. Например, не на шутку трепетно относились к девственности у девушек – невинность нельзя было терять до самой свадьбы. Замуж обычно выходили рано – с 14 лет, чаще с 16. Даже если тебе 32 года, а ты еще незамужняя, должна быть девственницей, и никак иначе.
Это сейчас у современных цыганок свободы гораздо больше, чем в пору моей юности: они могут учиться в школе, поступать дальше в колледжи или институты, устраиваться на работу.
Это сейчас у современных цыганок свободы гораздо больше, чем в пору моей юности: они могут учиться в школе, поступать дальше в колледжи или институты, устраиваться на работу.
Скорее всего, потому что случился закат бурной наркоторговли и начали больше печься о будущем девочек: стали объяснять, что надо сначала получить образование, затем искать адекватную работу и самостоятельно зарабатывать деньги. Но не на продаже всякого барахла или мойке полов наркокартеля по типу того, в котором жила я. К счастью, такие злачные места с каждым годом искоренялись все больше и больше, а значит, сама среда качественно менялась в лучшую сторону. Однако желание удачно выдать дочь замуж никуда не исчезло. Сейчас не обязательно, чтобы жених был цыганом – завидный армянин тоже может стать отличной партией. Разве что в этом случае будет не так важно, сбереглась ли девственность до свадьбы или нет.