И если сводные братья и сестры, скорее всего, и ходили в цыганскую школу, то я не ходила никуда, потому что меня ждала работа. Бывало, приезжали родственники отчима, и начиналось: «Рада сегодня ко мне домой поедет, у меня надо прибрать». А кто-нибудь в ответ говорил, мол: «Нет, у нас уже давненько не наводила порядок!» Когда стала чуть старше, ко мне, как и к моей маме, стали относились как к прислуге: «принеси – подай». С ужасом вспоминаю моменты, когда заставляли идти набирать воду из колонки: берешь огромные фляги, ставишь на железную телегу и тянешь за собой. В путь туда – куда ни шло, но обратно… Никого, конечно, не волновало, тяжело было или нет, зима на дворе или лето – натаскать воду нужно, и хоть лбом расшибись. Бывало, по двадцать раз могла сходить туда-обратно, так что ладони намертво примерзали к металлической ручке – отдирались они разве что с мясом.
Но самый крутой поворот моя жизнь обрела не в момент злополучного переезда из Казахстана со всем изнуряющим физическим трудом и не менее эмоциональным истощением, а в 1992 году, в период перестройки, когда в нашу жизнь ворвались наркотики.
Сначала отчим стал употреблять, а потом и вся семья стала зарабатывать на их продаже. Товар назывался «ханка» – наркотик из отработанного макового сока, на вид – самая настоящая коричневая жижа. Собственно, что не подходило для приготовления более дорогих психоактивных веществ, то и перерабатывали в более дешевый продукт и распространяли.
Жизнь бок о бок с наркотиками казалась мне естественной.
Жизнь бок о бок с наркотиками казалась мне естественной.
Помню, заходишь домой, а там все от мала до велика варят что-то в поварешках. Выходишь на улицу, а там кто-то синий лежит в переулке или возле колонки – иногда уже мертвый от передозировки. Вокруг него толпились стражи закона и либо принимали обколотого наркомана, который при себе еще имел несколько грамм – менты все изымали и возвращали наркоторговцам, зарабатывая на этом деньги, – либо равнодушно грузили труп. Вообще, это была довольно отлаженная, стандартная схема: поймать наркомана с дозой, избить его, забрать всю запрещенку, а потом перепродать барыгам[2].
Сейчас, когда я осознаю, что вообще происходило, понимаю, какой беспредел творился вокруг.
Моим якорем с тех времен остался ужасный терпкий запах ханки, и стоит заговорить о наркотиках, так сразу же ощущаю его словно наяву. Помню, цыгане варили мак без продыху, а когда в мерзкую бурду добавляли ангидрид[3]… глаза начинало щипать до слез – настолько ядреными были пары. Приготовленную коричневую массу набирали в шприц и кололись сами либо же приберегали для сбыта. Отдельные дозы назывались «ляпки», и фасовали их мы, малолетние ребята, – например, мне на тот момент было всего шесть лет. «Ляпки» раскладывались по киндер-сюрпризам – как вам упаковочка для далеко не детского товара?
Мы торговали прямо около дома: улица, где жили, по-свойски именовалась Ханка-град. Мне давали пакетики (я тогда и не догадывалась, что держу в руках), говорили проворачивать сделку по схеме «сначала деньги – потом товар» и ждали с наживой дома. Некоторые покупатели казались особенно опасными – неудивительно, что хотелось как можно быстрее от них отделаться. Бывало даже, что я вовсе отдавала «киндеры» задаром и бежала прочь. Естественно, дома за это попадало знатно, но что я могла сделать? Не хватало еще сносить побои не только от отчима, но и от случайных людей на улице.
Все вырученные деньги пересчитывались, как правило, ночью. Достаток ощущался. Как таковых карманных денег мне не давали, но доступ к пачкам купюр у меня был всегда. Они хранились в спальне, и в общем-то я могла провернуть все так, чтобы никто не заподозрил пропажи. Другой вопрос: на что было тратить все эти деньги? Я не училась в школе, не общалась с ровесниками. У меня напрочь отсутствовали потребности обычного ребенка – я банально не знала, какие игрушки можно или нужно хотеть. Элементарное детское любопытство во мне тоже было убито (я ни разу не заглянула внутрь пакетиков, которые несла на продажу). Как и страх попасться за незаконный промысел. Никто из нас сильно не волновался по поводу арестов или тюрьмы: среди гостей на наших застольях, организованных для покупателей, присутствовали местные власти. Так что в этом плане все было схвачено.
Как бы ни прискорбно это звучало, все-таки внешнего мира я боялась меньше, нежели внутреннего мира моей семьи.
Как бы ни прискорбно это звучало, все-таки внешнего мира я боялась меньше, нежели внутреннего мира моей семьи.
Помню, как-то раз Иван попросил принести ему воды. Я все исполнила, только стакан громко поставила на тумбочку и зацепила им один из приборов (отчим как раз только пообедал). Он звонко упал на пол, я наклонилась поднять и почувствовала, как что-то острое протаранило шею. Доля секунды, и я резко выпрямилась с уже торчащей из горла столовой вилкой. Меня парализовал шок, не помню даже, сказал ли что-то на это Иван, только мама молниеносно подлетела и заорала: «Это что такое?! Может, еще и нож воткнуть?» Вилку она быстро выдернула, и на этом все: ни скорой, ни врачей – мама просто отвела меня на кухню и самостоятельно перевязала рану. Я глупо уставилась на нее в ожидании сама не знаю чего, а она только окинула взглядом, мол: «Чего тебе? Иди к себе в комнату». Вот, собственно, так все ситуации и решались. Даже сложно сказать, что в этом всем менее трагично: шрамы из четырех дырочек на шее или на сердце, как напоминание о жестоком обращении в детстве.
Брат отчима, Коля, к слову, был не лучше. Его вид всегда вызывал у меня отвращение: нелепая шляпа, малиновый пиджак и черный кожаный плащ. Все это стирала и гладила ему мама, хоть и жил он отдельно от нас и, как и все остальные, ничего не делал. Зато мог избить меня просто так. Бывало, хватал во дворе за руки, раскручивал, а потом резко отпускал, и я кубарем летела на асфальт. Плюс один шрам в копилку, только уже на лбу. Но самое-самое страшное, непостижимое до сих пор для моего сознания – это моменты, когда мой «дядя» напивался или закидывался наркотой, заходил ко мне в комнату с пистолетом в руках и приставлял дуло ко лбу. Прямо в упор. Я до боли зажмуривалась и слышала только, как сердце бешено бьется где-то в глотке. В такие моменты ничего не оставалось, кроме как молить Бога о спасении, о прощении, о пощаде – да о чем угодно, лишь бы пуля не застряла в задней стенке моего черепа. И тогда холостая дробь выстрелов устремлялась прямо в потолок. Такая неординарная «методика воспитания» раз от разу практиковалась, скорее всего, для прививания мне «ценности жизни», иначе… я никак не могу объяснить, почему стала жертвой клинического психопата. Ведь еще секунда, и я бы встретилась лицом к лицу со смертью, а вы не держали бы эту книгу в руках.
В итоге брат отчима умер значительно раньше меня. А жаль. Потому что будь он сейчас в живых… я попросила бы его сесть рядом, показала бы ему фотографии себя маленькой и сказала бы: «Посмотри. Посмотри на нее. За что ты бил эту невинную малышку? За что приставлял дуло пистолета к ее лбу? Что плохого она тебе сделала?» При этом важно понимать, что дядя Коля был авторитетом, уважаемым человеком. Он жил «по понятиям», мнил себя носителем высокой морали. Благодаря принципам, которых придерживался, заработал отличную репутацию и расположение. Но какой, скажите мне, нормальный человек станет бить ребенка? Дико, не правда ли?
Как на многое с возрастом у меня открылись глаза… В частности, на то, чтобы научиться безошибочно определять кто есть кто, нутром считывать истинное лицо человека, а не фасадные расписные маски. Само собой, ребенком я этого не умела, не доверяла ощущениям, не понимала, что на самом деле значат авторитетность и уважение.
Хотя, надо сказать, уже в пору знакомства с Иваном откуда-то из глубины раздавалось: «Не верь ему: этот человек обязательно сделает какую-то гадость тебе в будущем!» Он сразу прозвал меня Ноной. До сих пор неизвестна история появления этой клички, но знаю точно: это был кто-то из его прежней жизни. Скорее всего, эта Нона была умственно отсталая или недоразвитая, потому что, называя меня так, он в первую очередь ссылался на «редкостную тупость». Качества жестокости и подлости в той или иной мере ощущались в нем с самого начала, хоть мама и пыталась уверить меня в обратном. Не зря же во время отсидки в тюрьме он носил красную повязку – знак нечестного человека. По этой причине его не уважал собственный брат. Их конфликты и неприкрытая враждебность друг к другу часто доходили до драк, а однажды и вовсе до пожара. Мы тогда вчетвером (я, мама, отчим и Саша) съехали из того общего большого дома и отдельно снимали другой, прямо по соседству. Помню, как посреди ночи проснулась из-за едкого запаха гари в носу, разъедавшего легкие изнутри. Сразу стало понятно, что это не газ, который кто-то из нас по ошибке забыл выключить. Буквально только открыла глаза, а вокруг вовсю бушевали языки пламени: горели все двери и окна – бежать было некуда. Дом еще к тому же был высокий-высокий, и нам пришлось прыгать прямо сквозь пылающие оконные рамы. Первым выпрыгнул отчим – он ловил нас.