— Это нам по плечу, — ответил я. — Как писатель я решал задачи и помудреней.

— Либо можно преподнести оглушительное молчание источников в качестве сильной стороны нашей гипотезы.

— Классический прием, — согласился я.

— В этом случае доказательством может служить то, что мальтийские рыцари перевезли картину Караваджо в Портовенере как раз потому, что не владели тут никакими крепостями и бастионами. Понимаешь? Они поступили очень хитро, ведь такого никто не ожидал бы.

— Невероятность гипотезы выдвигается в качестве важного аргумента в ее пользу. На такой аргументации основаны доказательства всех теорий заговора.

— Совершенно верно, — подтвердила Клио. — Люди легко ведутся на это, потому что всегда рады почувствовать себя умнее, чем позволяют факты. Вдобавок невероятность гипотезы неопровержимо объясняет тот факт, что никто не додумался до нее раньше. Вот все и сходится. Quod erat demonstrandum[33]. В нашем конкретном случае невероятность теории объясняет тот факт, что портрет Марии Магдалины так и не был найден. Твои читатели, Илья, будут в восторге.

— Мне вдруг пришла в голову еще одна возможность, — сказал я. — Как бишь его звали?

— Кого?

— Ну того самого.

— Ты о Шипионе Боргезе? Он был племянником папы и возглавлял Римскую курию. Караваджо написал для него три картины, чтобы заслужить помилование после смертного приговора.

— Да, знаю. Но я сейчас про другого. Того, кто связался с Шипионе Боргезе, чтобы сообщить ему о смерти Караваджо.

— Деодато Джентиле, папский нунций в Неаполе.

— Да, ведь это он поначалу занимался судьбой трех последних картин?

— Он. Если верить Джентиле, из Порто-Эрколе, где Караваджо якобы умер от лихорадки, полотна на борту фелуки переправили в Неаполь. Джентиле устроил так, что одно из них — вертикальный портрет Иоанна — доставили Шипионе Боргезе в Рим. «Горизонтального» Иоанна конфисковал вице-король Неаполя, и теперь он после долгих скитаний находится в Мюнхене.

— А автопортрет в образе Марии Магдалины Джентиле отдал мальтийским рыцарям.

— Потому что те убили Караваджо и требовали свою долю добычи.

— В этом и заключалась наша гипотеза, — сказал я.

— Верно.

— Если подумать, не странно ли, что такой могущественный человек, как Деодато Джентиле, не предусмотрел совершенно никакой компенсации для себя?

— Ты хочешь сказать, он мог оставить «Марию Магдалину» себе?