К этим соображениям добавлю, что выгоды, получаемые от мира, распространяются далеко и широко и достигают огромных чисел; в войне, если что-нибудь обернется ко благу… выгоды достанутся только немногим, причем недостойным их. Безопасность одного оборачивается уничтожением другого; награда одного отнята у другого. Причина ликования одной стороны — для другой причина горя. Все, что есть плачевного в войне, — в высшей степени таково; а все, что, напротив, зовется удачей, — жестокая и варварская удача, презренное счастье, извлеченное из злоключений другого. А в итоге обычно выходит так, что у обеих сторон, и у победившей, и у побежденной, есть поводы для скорби. Я не знаю ни одной войны, сложившейся так во всех отношениях удачно, что завоеватель, если у него было сердце, чтобы чувствовать, или разумение, чтобы судить, как ему бы следовало, не раскаялся бы, что вообще в ней участвовал…

К этим соображениям добавлю, что выгоды, получаемые от мира, распространяются далеко и широко и достигают огромных чисел; в войне, если что-нибудь обернется ко благу… выгоды достанутся только немногим, причем недостойным их. Безопасность одного оборачивается уничтожением другого; награда одного отнята у другого. Причина ликования одной стороны — для другой причина горя. Все, что есть плачевного в войне, — в высшей степени таково; а все, что, напротив, зовется удачей, — жестокая и варварская удача, презренное счастье, извлеченное из злоключений другого. А в итоге обычно выходит так, что у обеих сторон, и у победившей, и у побежденной, есть поводы для скорби. Я не знаю ни одной войны, сложившейся так во всех отношениях удачно, что завоеватель, если у него было сердце, чтобы чувствовать, или разумение, чтобы судить, как ему бы следовало, не раскаялся бы, что вообще в ней участвовал…

Если бы мы захотели честно подвести итог и точно вычислить стоимость войны и стоимость мира, нам пришлось бы признать, что мир можно приобрести за десятую долю тех усилий, трудов, бед, опасностей, издержек и крови, которые нужны, чтобы вести войну…

Цель войны — нанести противнику максимальный урон. Самая бесчеловечная цель… Но задумайтесь, можете ли вы навредить ему, не навредив в то же время и теми же средствами своим же людям. Только сумасшедший станет навлекать на себя столько неизбежных бед, когда совершенно неясно, как упадут в конце концов игральные кости войны[483].

Просвещение XVIII в. снабдило нас доводами и против других форм жестокости и угнетения. Как и в случае с религиозными гонениями, мы практически теряем дар речи, когда нас просят объяснить, почему в качестве уголовного наказания нельзя применять садистские пытки: потрошить и четвертовать, колесовать, сжигать на костре или распиливать людей пополам, начиная с паха. Но в памфлете 1764 г. экономист и философ-утилитарист Чезаре Беккариа (1738–1794) изложил аргументы против такого варварства, сформулировав издержки и выгоды уголовного наказания. Оправданная цель наказания, подчеркивает Беккариа, побудить людей не эксплуатировать окружающих, а ожидаемая полезность противоправных действий должна быть критерием, соответственно которому мы избираем карательные меры. Чем более жестокими становятся наказания, тем более ожесточаются души людей, всегда подобно жидкостям, стремящиеся стать на один уровень с предметами, их окружающими, и всегда живая сила страстей приводит к тому, что по истечении сотни лет жестоких наказаний колесование внушает не больше страха, чем прежде внушала тюрьма. Для достижения цели наказания достаточно, чтобы зло наказания превышало выгоду, достигаемую преступлением, и в этот излишек зла должна входить также неизбежность наказания и потеря выгод, которые могло бы доставить преступление. Все, что свыше этого, является излишним и, следовательно, тираническим{42},[484].