Во время каждого ретрита в Аушвице мы с участниками посещаем это место. Сам Мариан был уже стар и жил в Гданьске, это довольно далеко оттуда. Но каждый год он приезжал, присоединялся к ретриту и общался с нами. Мы всегда сидели рядом с Зоной распределения, там, где железнодорожные пути, вдали от главных ворот, и он медленно шел, под руку с женой, опираясь на трость. Наше свидетельствование было так важно для него, и тысячи участников из разных стран, молодые и старые, чувствовали глубокую связь с ним.
Меня всегда трогало то, что в нем не было ни капли злости. Представь все эти кошмарные картины, перенесенные на стены подвалов. Участники наших ретритов надолго погружались в молчание, впечатленные увиденным. А он при этом не держал в душе ни капли злости.
Но у него было некое чувство стыда. Ив однажды спросила его об этом, и он ответил ей: «После каждой попытки к бегству нацисты наказывали всех заключенных. Однажды кому-то это удалось, и нас заставили бегать по кругу, не останавливаясь, пока беглеца не поймают. К тому времени, как его поймали несколькими часами позже, больше 300 человек погибло: их затоптали те из нас, которые продолжали бежать. Как мне не испытывать стыда?» Ему пришлось быть одним из тех, которые причиняли боль себе подобным. Но в нем не было злости; он был полон любви.
Джефф: Почему, как ты думаешь?
Берни: Потому что он был свидетелем всему от начала до конца, включая и нациста внутри него самого. Он осознавал, что все они — убийцы-охранники, садисты-капо[56] — часть его самого, как и часть всех нас. В какой-то момент нам всем приходится решать, любить человечество или ненавидеть его, и он выбрал любовь.
Мариан пережил сильную трансформацию, потому что прошел путь от 50-летнего молчания, когда он никому не говорил ни слова про Аушвиц, до полного свидетельствования. На некоторых его картинах мы видим, как молодой Мариан поддерживает старого Мариана и помогает ему продолжать рисовать. Многие люди говорят о том, что это великое искусство, но сам он называет это «свидетельство».
Он умер примерно за месяц до нашего ежегодного ретрита в Аушвице, который проходит в ноябре. Перед смертью он попросил свою красавицу-жену Галину развеять его пепел в Биркенау во время нашего ретрита. Она привезла урну с пеплом в компании нескольких пожилых людей, также переживших лагеря, и, глядя на здание бывшего крематория, сказала, что последними словами Мариана были: «Там, где есть любовь, смерти нет».
Джефф: А ты сталкивался с людьми, которые, пройдя через такой опыт, испытывают гнев?
Берни: Конечно.
Джефф: То есть существует два пути, которые выбирают люди, прошедшие через нечто ужасное: путь гнева и путь отсутствия гнева, так?
Берни: Есть и множество других чувств. Например, вина. Помнишь эпидемию СПИДа, когда так много людей потеряли своих любимых? Помнишь, как они были подавлены и как сильно было их чувство вины за то, что умер партнер, а не они? Мы много работали с людьми, болеющими СПИДом в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, и очень часто это наблюдали.
Джефф: У моих родителей до меня был ребенок, его звали Гэри, он умер от синдрома внезапной младенческой смерти. Я родился год спустя. Думаю, это была невероятная смелость со стороны моей матери — вернуться к прежней жизни и снова родить ребенка. Многие думают о детях как о своем продолжении, о дороге к бессмертию. Она сказала, что они скорее напоминают о смерти. Когда рождается ребенок, это словно у тебя появилась новая пара глаз, новое сердце, которые ты любишь больше, чем свои, но не можешь их контролировать. Так что от нее потребовалось много смелости, чтобы вложить столько же любви в кого-то, кто снова может умереть, как Гэри.
Она с 18 лет вела дневник и записывала в нем каждый день своей жизни. Когда каждому из нас исполнялся 21 год, она выписывала из своего дневника все, что касалось очередного совершеннолетнего, и отдавала ему. Так что у нас на руках есть собственные истории глазами нашей матери со времен, еще предшествующих зачатию.
Когда маме исполнилось 80, она собрала всю семью и объявила: «Я хочу вам кое-что сказать. Я сочиняла стихи для каждого из вас на каждый ваш день рождения, но я ни разу не писала стихов для Гэри. Я так ничего и не подарила ему». В возрасте 80 лет она наконец поделилась своей болью и виной, которую испытывала все эти годы. «Вы видите, что над камином висят детские фотографии Бо, Джеффа и Синди. А вот портрет Гэри, который я нарисовала, чтобы повесить рядом с фотографиями братьев и сестры».
Так что даже на склоне жизни она не переставала расти. Когда ей было около 90, она решила принять буддизм. Мой друг Дава стал ее учителем. Я помню, как привел ее на одну его лекцию. После того как он закончил основную часть и спросил, есть ли у нас вопросы, мама подняла руку. Дава жестом пригласил ее высказаться, и она закричала во всю мощь своего голоса: «Слова, слова, слова!» И Дава ответил: «Да, именно так, Дороти».
Берни: Моя мать умерла, когда мне было семь, от рака. Мы были бедны, и она, иммигрантка из Польши, не пошла к врачам. Так мне сказали старшие сестры. К тому времени, когда она все-таки обратилась к доктору, было уже слишком поздно. В больнице мне не разрешали ее посещать. Сестра оставляла меня на дорожке, а мама махала из окна четвертого этажа. Три месяца спустя она умерла дома, но меня не взяли на похороны. Снова сказали, что я слишком мал. Так что у меня не было возможности отгоревать как следует.
Моя первая настоящая скорбь случилась много лет спустя, когда умерла моя жена. Тогда я горевал целый год.
Джефф: Ты, наверное, скорбел тогда и по матери, как будто горе настигло тебя спустя столько лет?
Берни: Да, было немного странно дожить до 59 и не оплакать мать, которая умерла более полувека лет назад. К тому времени я много чего успел сделать. Моя жена тоже. Она уже стала мастером — мы вместе основали орден Дзен-миротворцев — и я решил, что пришла пора перестать мне быть учителем, что настало ее время. Я думал, что завершил свою работу и, возможно, скоро умру. Но вместо этого умерла она. Ей едва исполнилось 57.
Джефф: Когда умер мой отец, я сильно горевал, но при этом испытывал чувство некоей завершенности. Мы часто говорили, как любим друг друга. Я помню день, когда зашла речь о передаче эстафеты. Эстафета — вот на что были похожи наши отношения. Мы оба чувствовали это: я продолжаю наше дело, сохраняю наш дух. Когда он умер, я плакал и скорбел по нему. В то же время я чувствовал, что между нами не осталось никаких недомолвок. Но, когда я говорю об этом сейчас, я задаюсь вопросом, правда ли это? Возможно, есть какой-то слой чувств, через который я пока не готов пройти.
Когда ушла мама, чувство горя было гораздо острее. Была ли это вина? Я опоздал буквально на полчаса. Помню, что ее брат вышел из дома и сказал: «Она ушла», как раз когда я приехал повидаться с ней. Бо и Синди рыдали у ее кровати, держали ее за руки, дарили ей любовь. Но для меня в тот момент было сложно открыться. Потеря была слишком велика, и эмоция, которую я испытывал, немного походила на ту, во время семинара «Радость пения», когда я не мог спеть песню для Сью, потому что был переполнен чувствами.
В каком-то роде я не уверен, что они действительно ушли насовсем. Я чувствую присутствие своих родителей настолько сильно — здесь, в самом себе, и в моих детях. Но есть еще и чувство какой-то незавершенности, как будто что-то не до конца вылупилось. Возможно, оно так и не вылупится. А возможно, оно уже вылупилось, просто эта птица так выглядит.
Однажды вечером мы с мамой читали стихотворение «Шнурок» (Lanyard) Билли Коллинза. Основной его смысл такой: «
Наслаждаюсь своим кофе
Наслаждаюсь своим кофе
12 Прости, я не слушал
12
Прости, я не слушал
Джефф: Я влюбился в штат Монтана, когда снимался в фильме «Громила и Скороход»[57] в 1974 году — это первый фильм Майкла Чимино. Там же два года спустя я вместе с Сэмом Уотерсоном снимался в фильме «Ранчо Делюкс»[58]. Съемки проходили в местечке под названием Чико Хот Спрингс. Пока мы снимали сцену в горячем источнике вместе с Сэмом, Ричардом Брайтом и Гарри Дином Стэнтоном, я увидел эту девушку. Невозможно было отвести от нее взгляд. Она была не просто великолепна — пару черных глаз дополнял недавно сломанный нос. Ее красота и этот небольшой изъян почему-то заворожили меня. Каждый раз, когда я стрелял глазами, она это замечала. После окончания рабочего дня я набрался смелости и спросил ее: «Хочешь прогуляться со мной?» Она сказала: «Нет». Я спросил снова, она ответила: «Нет, но это маленький город, может, еще и пересечемся где-нибудь». Эти слова оказались пророческими, и однажды вечером мы потанцевали. И я влюбился.
На следующий день у меня была назначена встреча с Дуэйном Линдеманом, агентом по недвижимости, чтобы посмотреть дома, которые меня заинтересовали, и я позвал Сью пойти вместе. Это было наше первое официальное свидание. Мы пошли взглянуть на фермерский дом у реки, который был выставлен на продажу. Полуразвалившийся сарай, повсюду летают комары, но в нем был свой шарм.