Буркин замялся и ощутимо потянул меня к выходу.

…На дворе раннее-раннее утро. В вышине в большом беспокойстве клубились сплошные облака: там ветер, видать, еще ничуть не смирился. Кое-где ему под силу было прорвать облачную толщу. В этих местах можно было видеть клочок темно-синего неба и на нем редкие, испуганно мерцавшие звезды.

А внизу ветер лишь временами, через длинные промежутки затишья, обдавал нас с Буркиным изморозной волной. Фермские постройки стояли на ровной низине, в двухстах метрах от окраинных хуторских построек. На этой низинной полянке ветер минувшей ночью отшлифовал снег до ледяного блеска. Мы с Буркиным скользили по нему, поддерживая друг друга.

Буркин доверительно рассказывал мне, что когда товарищи вышли из коровника и готовы были расходиться по домам, пробежала по этой скользкой дороге Катерина Семеновна прямо в хутор. Все слышали, как она крикнула Акиму, чтобы с Михаилом Захаровичем шел домой, что все у нее готово, чтобы досыта накормить их, — она только на минутку забежит к Насонову.

— Михаил Захарович, надо было видеть, как Аким переменился в лице: будто с нами был один Аким, а теперь он совсем другой стал… И тут он спросил Кострова негромким голосом: «Андрей, у Елены Михайловны будет чем накормить и меня?» — «Аким, ну о чем ты? Конечно, найдется!» — «Вот и хорошо», — глуховато заметил Аким и ушел с Андреем.

Разговор наш расклеился, и единственно потому, что оба мы хотели семье Зубковых хорошей жизни, а ее сейчас не было, и мы не знали, как помочь их беде.

Буркину надо сворачивать вправо. Он было потянул и меня за собой.

— Нет, Иван Селиверстович! Я пойду к Зубковым. Уверен, что Катя через сады, через родниковую лощину уже добежала до дома. Не хочется мне, чтобы она одна оставалась сейчас.

— А ведь это верно ты говоришь. Иди, иди к ней.

…Она еще на пороге спросила меня, где же и с кем задержался Акимушка? Ей я не мог сказать неправду. И я в точности рассказал ей все, что несколько минут назад узнал от Буркина.

Катя выслушала меня и сказала:

— Давайте есть, Михаил Захарович, давайте есть. У нас с вами на столе и картошка, и капуста с огурцами. У нас каша из тыквы и пшена и на закуску кислое молоко.

Мы сели за стол. Она настойчиво угощала меня, а сама не ела.

— Так у нас не пойдет, — сказал я и отложил ложку.

— Не наказывайте меня. В рот ничего не полезет…

— А ты меня тоже не наказывай.

— Да чем же я вас наказываю?

— А тем, что ты впадаешь в горестное настроение, а мне нечем утешить.

— Ну, я съем немного каши — ее легче глотать.

Минуту-другую ели вместе, а затем как-то само собой получилось, — отложили ложки.