— Катя, я плохой судья!

— Что дурного сделал Насонов? Он тянется к людям, к нам! А ему: повремени, ты же из тех-то. А он, сам-то по себе, по-вашему, и медной копейки не стоит?..

Я слушал ее. Я видел только ее и ничего больше не видел. Две слезы, как мизерные осколки граненого стекла, застыли на исхудалых щеках. Блестели слезы, блестели влажные зеленовато-серые глаза. Раскрутились ее темные волосы и с затылка свалились на плечо.

— Знать хочу, что Анисим тут, с нами. Что его не очернили. Хочу радоваться встрече с ним. Помочь ему в трудную минуту. Это мое право. Пока живу — не уступлю…

— Катя, я вижу, я понял, что ты имеешь право на большее!

— Нет, — твердо ответила она.

— Но почему же?

Она усмехнулась, как усмехаются наивному:

— Нету у меня дороги к Анисиму и не было ее. У меня к нему узенькая стежечка. Но не хочу, чтобы и она поросла травой. А другого мне не положено. Вы это понимаете, Михаил Захарович?..

Мне нечем и незачем было оспаривать ее слова.

* * *

Ночью подвалило снежку. Его еще не потревожили ни пешеходы, ни конские копыта, ни полозья саней. Утро было белое и чистое, и зарождалось оно в полной тишине. Казалось, что хутор и окрестная степь к чему-то прислушивались и тревожились, чтобы никто и ничто не помешало их чуткому слуху.

Сама тишина этого утра пахла весной. Чикин с хорошим настроением уезжал в левобережное Задонье за семенной пшеницей и за инвентарем. Буркин проводил его за хутор. Там они попрощались до вечера. Чикин проехал добрую сотню шагов и вдруг остановил бурую лошадку, впряженную в маленькие, легкие сани.

— Иван Селиверстович, вы с Акимом поторопите Михаила Грешнова, — сказал он Буркину. — Воловьи сани тяжелые, полозья у них не обкатаны… Чтобы кнутом на быков не махать, пущай он выезжает пораньше. Раньше управимся — раньше домой возвернемся.

— Обязательно поторопим. Хорошо, если ты вернешься пораньше.

Чикин готов был пошевелить вожжой, но услышал громкий голос жены:

— Митрий, погоди! Растереха ты дьявольская! Вот это что? — она на бегу трясла над головой какой-то сумочкой.

Мимо Буркина она пробежала спорой побежкой. Короткая шубейка ловко обхватывала ей спину и бока, оттого фигура ее казалась гибкой и легкой. Она усмехнулась Буркину на его слова: «Экая ты коза, Надежда!»

— Будешь козой, если мой непутевый муженек харчи забыл!..

Она уже рядом с санями. Вручив мужу сумочку, грозит ему: