Заговорила Катя:

— А ведь Анна Николаевна, жена Анисима Лаврентьевича, увязала в узел, что ей дороже, и ушла.

— Когда ж она ушла?

— Да сейчас только. Мне на прощанье сказала: «Чего я тут буду ждать? Когда в меня пустят пулю?.. Ухаживать за ранеными не умею. Меня тошнит от лекарств… Да и отвечать за их кулацкое прошлое не хочу».

— А Насонов, что он?

— Он лежал с закрытыми глазами. Ответил: «И в самом деле тебе тут делать нечего. Не задерживайся — иди». И не открыл глаз.

— Ты об этом должна сказать Акиму, Буркину и другим товарищам.

— Сами узнают.

— Почему ты не хочешь сказать?

— По тому самому, почему я ни разу не передала просьбы Анисима. А он много раз просил, чтобы Аким зашел к нему.

— Я начинаю понимать. Ты хочешь быть независимой в своем отношении к Насонову?

— Хочу и буду.

— Ты часто ходишь к нему. Он выздоравливает. Когда-нибудь вспоминал о прошлом?

— Позавчера сказал: «Как хорошо, что так у нас тогда получилось. Если бы все было по-другому, в душе могло не сохраниться то самое, что и сейчас дорого».

Катя помолчала и сказала:

— Аким стыдится товарищей, не хочет, чтобы я доглядывала за Анисимом Лаврентьевичем… На ваших глазах, Михаил Захарович, Аким стал таким.

Она подчеркнуто называла его Акимом, а не Акимушкой.

— Но ведь и Акима Ивановича в чем-то можно понять?

Она всерьез рассердилась:

— Ну и понимайте!