— Степушка, милый мой! Я снова у твоей могилы. Всю жизнь тебя ждала. Всю жизнь. Все слезы пролила, все глаза просмотрела, но ты не вернулся с той войны. Не выполнил обещания. Оставил меня одну… Верность хранила тебе, любимый… Ох, как мне было одной тяжело… Не пошла замуж за другого. Не было таких чубастых, как ты, Степа… Постарела и увяла, как цветок в поле… Сын давно вырос. Степушкой назвала. В мэрии работает. Я всю жизнь с цветами провозилась. В работе и находила утешение. Сейчас внуки занимаются… Магазины им отдала, — женщина на минуту замолкла, перестала плакать, только старчески шмыгала покрасневшим носиком, держась рукой за крест, но через небольшое время, о чем-то вспомнив, вновь всхлипнула: — Состарилась я, Степа, в одиночестве. Скоро к тебе приду… Ты примешь меня к себе? Примешь, милый, я знаю, примешь. Ты любил меня, я видела это по твоим глазам… Ох, как любил… Столько лет прошло, а помню, как будто вчера расстались… Как пили кофе… Ели сыр банон… Как любили друг друга…

Николет, выплакивая старческие слезы, казалось, уменьшалась в теле, как бы высыхала. Силы покидали ее. Голос слабел, переходил на шепот. Она, чтобы не упасть, присела на могильную плиту и затихла, замерла без движения со своими тяжелыми думами и переживаниями. Сын, наклонившись, тихо, немногословно успокаивал мать, поглаживая по спине.

Катя тоже всхлипнула, услышав причитание престарелой француженки, и, подойдя ближе к могилам, возложила на плиты по несколько красных гвоздик. Старый Ольбрихт стоял поодаль, близко не подходил. Он понуро смотрел на могилы и крестился. Его редкие седые волосы шевелились набегавшими порывами теплого морского бриза. Возможно, он думал о скорой своей кончине, о пройденном долгом пути.

— Дедушка, кто был этот Криволапов Степан Архипович? Муж бабушки Николет? Как он оказался здесь, в Ницце? — спросила у Ольбрихта Катя, вернувшись к нему.

— Это долгая история, Катя. Я тебе позже расскажу.

— Дедушка, но ты расскажи в двух словах, — не сдавалась девушка.

— В двух не расскажешь, но в трех попробую, — отшутился Ольбрихт. — Степан рос сиротой, кажется, на Тамбовщине, в России. Его родителей расстреляли большевики. За это Степан был обижен на советскую власть, люто ее ненавидел. Это он мне так говорил. Мстил ей, как мог. Все искал свою правду, искал свое место под солнцем. Вот и нашел, Катюша, — Ольбрихт покачал седой головой. — Подумать только, крестьянский сын из Тамбовщины в Ницце похоронен.

— Рассказывай дальше, как вы с ним познакомились. Не отвлекайся, дедуль, — поторопила Ольбрихта правнучка.