Рядом с головой — лужица расплавленного воска. Будто свечка там горела.

Рот приоткрыт. И что-то там такое постороннее виднеется. Я наклонился к лицу поближе. Что-то такое неправильной формы, будто комок чего-то желто-коричневого… Сумеречного света от окна не хватало, чтобы нормально рассмотреть, а трогать это «нечто» мне не хотелось. Кусок канифоли?

Или?…

Янтарь!

Точно! Входная дверь парадной громко хлопнула. Деревянная лестница заскрипела под тяжелыми шагами. Я замер в нелепой позе, склонившись над трупом Морица. Шаги протопотали мимо двери, неизвестный начал подниматься на этаж выше.

Пора тикать отсюда, вот что.

Потом обдумаю, что все это значит, сейчас главное, чтобы меня здесь никто не заметил.

Я перешагнул через натекшую ручьем из тела кровь. Выглянул в окно, осмотрелся. Вроде никого. Скользнул ужом через подоконник. Прикрыл окно обратно, чтобы внимания не привлекало.

Юркнул в кусты, просочился между сарайками, потом через пустырь… Вынырнул из подворотен на параллельной улице. Поправил одежду, якобы, отлить ходил. И неспешной походкой направился к дому.

* * *

Керосинка бессовестно чадила и никак не хотела разгораться в стариковских руках Кузьмы.

— Етить тебя через колено, — лесник погасил лампу, и его избушка погрузилась во мрак.

Но ненадолго. Кузьма нашел огарок свечи и чиркнул спичкой. Трепетный огонек высветил за грубо оструганным столом две заговорщицкие морды. Мою пролетарскую, и немного утончено-белогвардейскую капитана Слободского.

Командир партизанского отряда склонился над потрепанной замусоленной картой.

— Тут не пройдем мы, — вел он длинным закопченным пальцем по дорожной развязке возле очертаний Пскова. — Здесь блок-пост новый воткнули, а здесь частенько немцы живую силу перебрасывают на грузовиках. Не дай бог нарвемся на машину со взводом.

Слово «бог» не принято употреблять в речи сейчас, особливо, красному командиру. Но бывшему «ваше благородие» — простительно.

— Согласен, — жевал я от напряжения губы, шевеля извилинами. — Опасно. Своим ходом еще ладно, но вот там ящиков на три борта наберется. Никак заметно не получится.

— А если в состав железнодорожный их подкинуть? — вмешался Кузьма, скребя по щетине на морщинистой щеке. — Я стрелки могу перевести в тупик. Товарняк встанет, а мы…

— Не пойдет, — поморщился я. — В самом Пскове не получится. — А в Заовражино еще попасть надо. Опять-таки ящик туда переть придется.

— Может, шороху устроить, — предложил Федор Ильич. — Нападение на подступы к городу инсценировать. А вы под шумок. Только много людей не смогу дать. Они у меня на вес золота.

— Шухер ничего не даст, — возразил я. — Город совсем обложат. Сложнее будет выбраться из него…

Я подумал, побарабанил пальцами по задубевшей столешнице, и тут меня осенило:

— Слушайте! — крякнул я и радостно потер ладони. — А зачем нам вообще из города ящики вывозить?

— Как зачем? — удивился Слободский. — Там ценность культурная. Значимая. Сам же говорил, у тебя приказ спасти.

— Спасти мы их спасем… Я имею ввиду, что спрятать мы их можем и в Пскове.

— А потом? Как вытаскивать?

— А никак… Потом Псков освобождать надо.

— Ну, да, — хмыкнул красный командир. — Делов-то…

Глава 24

Глава 24

— А что у нас такое в городе затевается? — как бы невзначай спросил я у топчущихся на крыльце комендатуры фрицев. Двое из бухгалтерии, один из хозяйственного отдела. По именам я их не запоминал, фигли голову забивать? Пока шел утром на работу, обратил внимание на продолжающуюся суету с наведением лоска на улицах Пскова. На рыночной площади уже возвели какие-то ряды будочек-ларьков, на колоннаду гостиного двора прилаживали длинную гирлянду из колосьев и хвойных веток. Ну и многочисленные флаги со свастиками, от которых вообще уже в глазах рябило.

— Ах это? — мотнул головой в сторону площади пухлый фриц из бухгалтерии. Форма обтягивала его упитанное тело, как кожица сосиску. Того и гляди треснет по швам. — Народное гуляние организуют. Распоряжение отдела пропаганды. Праздник урожая.

«Ах да! — вспомнил я. — Были же о чем-то таком разговоры. Мол, в здоровом и счастливом обществе народные праздники — это важное дело. И нужно, чтобы население не просто квасило самогон неорганизованной толпой, а вело себя чинно и радостно. Музыка, танцы и все такие прочие дела».

Я еще пару минут постоял на крыльце, послушал утренние разговоры фрицев. Не очень они вроде как довольны этим самым праздником. Они вообще рассчитывали, что прогулка на восточный фронт закончится еще летом, а тут все как-то затянулось, и конца-края не видать, печаль какая.

Злорадно фыркнул про себя и потопал в свой кабинет.

Граф был уже у себя, причем не один. Обе двери в его кабинет заперты — и внешняя, и моя. Ни подсмотреть, ни подслушать не получалось. Только и понял, что визитеров у него больше одного. Двое или трое. Или может даже четверо, если кто-то тихушничает.

В последнее время граф стал очень часто вот так секретничать. Какие-то темные личности к нему ходят. В гражданском, не в форме. Не то местные, не то белоэмигранты.

Что-то мутит его сиятельство. По первости, когда он только начал отстраняться, я грешил на то, что он меня подозревает, но похоже, дело все-таки не только в этом. Или вообще не в этом. Кажись, я просто не при делах, а не доверяет он мне, потому что…

Хрен знает почему, вот что! Напрашивалась мысль, что дело все в янтарной комнате, ящики с которой лежали на складе. И, возможно, еще в том, что старенький этнограф сказал, когда мы уже в подземелье спустились.

Янтарь считался культовым камнем в обществе Туле. Которое, вроде как, свою деятельность в Германии уже давно прекратило. И даже его основателей-руководителей повыкосили. А его функции по разного рода мистике на себя взяло «Аненербе».

Сергей Сергеевича, судя по всему, навещал сам граф. Причем делал он это несколько раз с самого начала войны. Как он там сказал? «Искал следы гиперборейского янтаря?»

Старенький профессор был спецом по северным народам. Прямо-таки светилом. Полжизни провел в экспедициях, начал еще до революции, после революции место не потерял, продолжил свои исследования, выпестовал плеяду воспитанников. И осел на пенсии в Пскове. Но в узких научных кругах он был настолько знаменит, что граф о нем прослышал. И когда его выселили в этот домик из просторной квартиры в центре, следил, чтобы у того все было в порядке. Так что в каком-то смысле ему повезло. Фрицы все хорошее жилье реквизировали под себя, а с прежних его обитателей в лучшем случае просто выкидывали на улицу. А в худшем — отправляли в лагеря или вообще расстреливали. Профессора же граф взял под свою опеку, домик ему выделили крохотный, но для жизни пригодный. И еда у него всегда была, не приходилось пенсионеру переживать о корке хлеба. А взамен он жаждал знаний на совершенно определенную тему — про тот самый гиперборейский янтарь.

Граф вбил себе в голову, что прусский король Фридрих I, по заказу которого янтарная комната и создавалась, использовал окаменелую смолу, добытую на мифическом острове Туле, столице такой же мифической страны Гиперборея и родине арийской расы. У прусского короля не было в планах дарить янтарный кабинет русскому царю. Он делал ее для себя. Как святилище, которое многократно усилит его магическое могущество.

— Молодой человек, не надо так на меня смотреть! — профессор укоризненно покачал головой. — Я всего лишь передаю вам слова графа. И не несу никакой ответственности за его слова.

Сейчас я сидел в кабинете и складывал эти кусочки янтарной мозаики. Граф не просто так хотел вывезти янтарную комнату. Не как произведение искусства. Он как-то при мне обмолвился, что мы, русские, не понимаем и никогда не поймем настоящего ее значения.

«Он хочет заполучить эту комнату себе!» — вдруг отчетливо понял я. Не преподнести Рейху это произведение искусства. Не вернуть на родину работу ее сынов. А забрать себе, потому что… Потому что…

За дверью графа раздался взрыв радостного хохота.

Нда, устроил тут «тайное общество»…

Хм, а что если граф последователь того самого общества Туле, которое больше якобы не существует? Насколько я помнил эту историю, началось все как раз с Туле, потом появилось НСДАП, случился раскол, основателей Туле подвинули, и общество заглохло. Или… Или ушло в подполье, как тайному обществу и положено.

И тогда несложно объяснить, откуда взялись какие-то темные личности и непонятные танцы с поддельными ящиками. Никакие другие ценности не вывозили с таким количеством сложных предосторожностей и дублерных грузов. Только янтарку.

Она, конечно, красивая, но устраивать ловушку с ипритом… Бляха! Я коснулся подбородка. Кожа все еще почесывалась и кое-где была покрыта воспаленными пятнами. Хорошо не волдырями, эти пятнышки легко можно списать на раздражение от бритья тупой бритвой.

Итак, что у нас получается…

Вдруг из коридора раздался топот множества ног и крики. Я вскочил и высунулся из-за двери.

— Что случилось? — спросил я у караульного бегущего в сторону кабинета коменданта.

— Пульмана убили! — выпалил он и помчался дальше, придерживая фуражку.

Пульмана? Военного искусствоведа?

Хм, интересненько…

Я прислушался к тому, что происходит у графа. Собравшихся там, похоже, новость ни разу не тронула. Ладно, раз я все равно графу не нужен, пойду послушаю, что там стряслось.