Это стало большим стрессом для Филиппа Карловича. Узнав, что гарнизон, который должен держать оборону против тысячи турок, буквально дрищет дальше, чем видит, наказной атаман впал в панику. Его аристократический нос не выносил даже намека на «миазмы». Он заперся в своей избе, приказав рейтарам никого не впускать, законопатил щели и, по слухам, сидел там, обложившись тряпичными лоскутами с уксусом и дымящимися пучками можжевельника, молясь, чтобы зараза не просочилась через бревна.

Управление в остроге дало трещину. Сотник Тихон Петрович, хоть и держался в дизентерии, но выглядел неважно — старые раны и возраст (достаточно солидный для того времени) делали свое дело, иммунитет был подорван. Он отлёживался в избе, стараясь победить хворь.

А люди падали…

И тогда я понял: пора вводить внешнее управление. Кризис-менеджмент в условиях биологической угрозы. Ждать приказа было некогда. Если мы не остановим это сейчас, туркам даже не придется тратить порох — они просто войдут в открытые ворота и добьют тех, кто ещё будет жив.

— Прохор! — рявкнул я, влетая в лекарскую избу.

Наш коновал, по своему обыкновению, был слегка под хмельком, но глаза его смотрели испуганно. В избе уже лежали вповалку семеро тяжёлых. Запах стоял такой, что резало глаза.

Кстати о Прохоре: хотя он и так помогал мне во многих делах и успел показать себя в бою у Волчьей Балки бок о бок со мной, держался он исторически всё равно особняком. В целях эффективности, с началом нынешнего военного положения, сотник распоря дился перевести Прохора под моё прямое начало и зачислить в мой десяток — до особого распоряжения. Пришлось коновалу постричься и побриться, всё как всегда.

— Слушай мою команду, — сказал я, не давая Прохору открыть рот. — Объявляется изоляция. Строго. Без исключений.

— Семён, да как же… — заблеял он. — Мест нету, травы мало…

— Травы — к черту. Сейчас будем заниматься химией. Бери Степана, Бугая, кого хочешь — и дуй к маркитантам. К Белле, к кому угодно. Мне нужен уксус. Весь.

— Уксус? — моргнул Прохор.

— Винный уксус. Самый крепкий, самый кислый, какой найдешь. Пусть хоть глаза выедает. Выкупай все бочки, плати расписками Орловского, моим честным словом, серебром — плевать. Чтобы через час здесь было все, что есть в остроге.

Затем я развернулся к Захару, который стоял у входа, мрачно поглаживая свой крюк.

— А ты, Захар, бери людей и организуй костры. Мне нужна зола. Много золы. Жгите все, но дрова берите лиственные — березу, дуб. Никакой хвои. Мне нужна чистая, белая зола. Просеять через сито, чтобы ни уголька не осталось.

— Сделаем, батя, — кивнул однорукий бандит, не задавая лишних вопросов. Он привык, что мои странные приказы почему-то всегда спасают шкуры.

Я действовал по наитию, вытаскивая из глубин памяти обрывки знаний из тех времен, когда лежал на диване в Тюмени и щелкал ролики на YouTube. Каналы про выживание, научпоп, «химия на кухне»… Странно, как мозг складирует «мусорную» информацию, которая вдруг оказывается ценнее золотого слитка.

Я понимал механизм. Дизентерия — это бактерии, шигеллы чаще всего. Грязь на руках — это транспорт. Чтобы разорвать цепочку, нужно убить транспорт. Мыла у нас было мало, антисептиков — ноль. Но у нас была химия предков.

Щелок и кислота.

К вечеру работа закипела. Курени гудели, казаки, которых еще не свалило, смотрели на нашу суету с подозрением. Григорий, конечно, не упустил момента. Я видел его, шныряющего между больными, слышал обрывки фраз: «Семён-то совсем умом тронулся… зелье варит… отравить хочет последних…»

Но мне было не до него.

Мы выкатили четыре огромные бочки. Две поставили прямо перед входом в харчевню — единственное место, мимо которого не мог пройти ни один ходячий. Две — у лекарской избы и отхожих мест. Две — на кухню поварам.

В первую бочку мы засыпали просеянную, нежную, как пудра, белую золу. Залили кипятком, размешали огромным веслом. Вода помутнела, стала серой, маслянистой. Щелок. Крепкий зольный раствор — в основном карбонат калия. Скользкая на ощупь жидкость, которая разъедает жировую оболочку бактерий, как горячий нож масло.

Во вторую бочку пошел уксус. Разведенный водой, но все еще ядреный, кислый настолько, что скулы сводило от одного запаха. Кислотная среда. Финальный удар по тому, что выжило после щелочи.

— Значит так! — я встал на перевернутое корыто перед харчевней. В руках у меня была моя верная палка из орешника — инструмент убеждения. — Слушать всем! С этого часа в остроге вводится новый порядок. Ни одна ложка каши, ни одна корка хлеба не попадет вам в рот, пока вы не пройдете обработку!

Толпа угрюмо молчала. Люди были голодные, злые и напуганные.

— Подходим по одному! — скомандовал я. — Сначала руки в первую бочку. Мыть тщательно, тереть ладонь об ладонь, пока скользко не станет. Потом — во вторую. Чтобы щипало!

Первым пошел Бугай. Он демонстративно закатал рукава, по локоть сунул свои ручищи в серую жижу с золой, смачно потер, потом окунул в уксусную воду, крякнул и вытер руки о чистый рушник, который держал Прохор.

— Чисто, — буркнул он, показывая всем красные, распаренные ладони. — Жжет маленько, но терпимо. Шкура не слезла.

Народ мялся.

— Да что это за бабские причуды⁈ — вылез вперед какой-то косматый казак — лицо знакомое, но имя не помню. Щёки красные, глаза мутные. — Мыть руки перед едой? Мы что, девицы в тереме? Отцы наши так не делали, и мы не будем!

Он демонстративно плюнул под ноги и двинулся к котлам с кашей, игнорируя бочки.

Я спрыгнул с корыта. Два шага. Свист орешника.

Удар пришелся ему поперек спины, чуть ниже лопаток. Хлесткий, жгучий удар, от которого перехватывает дыхание. Казак взвыл и развернулся, хватаясь за саблю. Но Захар уже был рядом, его крюк уперся буяну в кадык.

— Куда⁈ — прорычал мой «киборг».

— Назад! — рявкнул я, поднимая палку. — Я сказал — мыть! Это не просьба, дурья твоя башка! Это приказ военного времени! Твои грязные лапы — это смерть! Ты сейчас пожрешь, а завтра сдохнешь в собственном дерьме, и братьев заразишь!

— Ты не сотник, чтоб приказывать! — взвизгнул казак, отступая от крюка Захара.

— Я — десятник, для тебя — старший. И по лечению — старший по всему острогу! — отрезал я. — Или ты моешь руки, или жрешь землю с червями за оградой! В очередь! Живо!

Толпа качнулась. Угроза сработала. Мешковато, ворча, матерясь под нос, казаки потянулись к бочкам.

— Первая — щелок! Вторая — кислота! — командовал я, стоя рядом и внимательно следя за каждым. — Не халтурить! Тереть! Между пальцами! Ногти!

Зрелище было сюрреалистичное. Суровые, бородатые мужики, прошедшие огонь и воду, стояли в очереди, чтобы поплескаться в лоханках под надзором лысого десятника с палкой.

Орловскому тоже досталось. Я лично принес два ведра с растворами к его крыльцу.

— Батько! — крикнул я через дверь. — Растворы для очищения! Прикажите охране менять трижды в день! И сами извольте ручки макать, коли жить хотите!

Из-за двери послышалось брезгливое ворчание, но ведра забрали. Страх перед болезнью пересилил гордость.

Процесс пошел. Тяжело, со скрипом, но пошел.

Питание я тоже перевел на кризисный режим. Никакой сырой воды. Только кипяток всем. Прохор заваривал в огромных чанах зверобой, кору дуба (для закрепления желудка) и всё, что мог найти вяжущего.

— Пить только это! — орал я, обходя посты. — Увижу, кто из ручья хлебает или из старой бочки — лично выпорю!

День шел за днем. Мои руки огрубели от золы и постоянной влаги. Голос охрип. Я спал по три часа, обходя «санитарные посты». Григорий пытался мутить воду, выдумывал снова нелепую чушь, шептал, что «уксус кровь сушит», что «пережжённая зола силу мужскую отбирает».

Ага. В девяностых и нулевых такие же «Григории» нашёптывали, будто в армии и военных училищах подсыпают бром в компот — чтобы бабу меньше хотелось.

На третий день, когда количество новых заболевших резко упало, а те, кто лежал пластом, начали понемногу вставать и требовать еды (которую им давали только после мытья рук), шепотки стихли.

Однажды вечером, когда я сидел у костра, вымотанный до предела, и контролировал, как двое молодых помощников макали в уксусную воду очередную партию ложек, ко мне подошел косматый казак. Тот самый, что больше всех возмущался в очереди в первый день.

Он молча постоял, глядя на огонь. Потом крякнул, засучил рукава и сунул руки в бочку с зольным раствором.

— Щиплет зараза, — сказал он, тщательно растирая серую жижу. — Но… спасибо тебе, Семён. Брат мой, Игнат, оклемался сегодня. Встал. А я думал — всё, отпевать пора.

Он перенес руки в уксус, поморщился, вытер о подол рубахи.

— Значит, работает твоя наука. Не бесовская она. Правильная.

— Работает, отец, — кивнул я, чувствуя, как отпускает напряжение где-то внутри. — Это просто наука. О жизни.

Я посмотрел на свои руки. Красные, признаками раздражения на коже, пахнущие резким, кислым запахом. Запах выживания.

Григорий мог сколько угодно плести интриги про измену и турок. Но сейчас, здесь, у этих воняющих уксусом бочек, я выигрывал главную битву. Битву за доверие. Люди видели результат. Они видели, что я не прячусь в избе, как Орловский, а стою рядом с ними, дышу тем же воздухом и заставляю их жить, даже если для этого приходится бить их палкой по хребту.