Мы выбирались из Чёрного Яра молча. Отряд выживших, которые отказались умирать по приказу.

Глава 11

Глава 11

Дорога назад напоминала похоронную процессию, растянувшуюся во времени и пространстве. Мы не ехали — мы тащились. Лошади, почуяв близость дома, пытались прибавить шаг, но всадники их не пускали. Никто не хотел въезжать в ворота первым. Первым везти новости, от которых сослуживцы начнут смотреть исподлобья и станут задавать вопросы, на которые нет правильных ответов.

Тела наших — старика, молодого парня из пополнения и Емели — мы привязали поперёк сёдел их же коней. Они ехали с нами, молчаливые пассажиры, чей контракт истёк досрочно.

Я ехал во главе этого траурного кортежа, сгорбившись в седле. Каждый шаг коня отдавался тупой болью в отбитом плече и ещё более острой, фантомной болью где-то в районе совести. В моей голове, словно на сломанном мониторе, мигала красная надпись: «Потрачено». Три бойца потеряны безвозвратно. Три человека, которые поверили мне, побрились, мыли руки и учились держать строй, теперь были кусками остывающего мяса.

Ворота острога открыли не сразу. Полусонный караульный долго щурился в темноте — вроде и голоса знакомые, но не узнавая нас с виду — грязных, окровавленных, похожих на восставших мертвецов из дешёвого хоррора.

Наконец, створки со скрипом поползли в стороны.

Мы медленно въехали на плац. Жизнь здесь шла своим вечерним чередом: где-то лаяли собаки, пахло дымом и ужином. Но стоило нам появиться, как звуки начали стихать, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости на минимум. Казаки замирали, провожая нас взглядами. Они не высыпали в этот раз к стене сразу же, как было после возвращения из Волчьей Балки. Из-за системного давления Григория, чтобы «с нами не якшаться» или подкупа. Но они всё понимали и многие даже на расстоянии сопереживали нам. Они видели тела. Они видели кровь на наших доспехах.

И, разумеется, нас встречал «комитет по встрече».

Григорий стоял, опираясь плечом о столб коновязи, жевал вяленую рыбу, сплёвывая мелкие косточки. Его лицо, носящее следы «воспитательной работы» Захара и моей, кривилось в ухмылке. Он въедливо искал глазами что-то в тусклой освещённости и нашёл. Три лошади с погибшими, ещё с утра бывшими живыми.

Я видел, как в его единственном здоровом глазу зажёгся огонёк злорадства. Не скорби по своим, не злости на врага — а чистого, дистиллированного удовлетворения от того, что «выскочка Семён» не справился.

Я направил коня прямо к нему. Остановился в шаге. Спешился тяжело, чувствуя, как ноги гудят после долгой дороги.

Григорий не отодвинулся. Он расценил моё молчание как слабость. Как признание поражения.

— Ну что, вояка? — протянул он гнусавым, противным голосом, нарочно громко, чтобы слышали собравшиеся. — Привёз трофеи? Или только своих покойников, перекинутых через лошадей, словно мешки? Не сдюжили против турок. Хах. Это тебе не в нужниках копаться.

Он набрал воздуха, чтобы выдать новую порцию яда, уже открыл рот для следующей фразы, наверное, про то, что Орловский теперь с меня шкуру спустит.

Но я не стал слушать. Я просто устал. Устал от его голоса, от его интриг, от его существования.

Без замаха. Без предупреждения. Без красивых фраз из боевиков в стиле «Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье…»

Я просто выбросил правую руку вперёд. Жёстко, коротко, вкладывая в удар весь вес тела, всю злость на Орловского, на турок, на себя самого.

Удар пришёлся точно в его болтливую челюсть.

Раздался сухой, неприятный хруст. Голова Григория мотнулась назад, ноги оторвались от земли. Он рухнул в пыль как мешок с картошкой, даже не успев вскрикнуть. Только глухо стукнулся затылком о утоптанную землю и затих, раскинув руки.

Тишина на вокруг стала абсолютной. Даже собаки заткнулись.

Я стоял над ним, потирая ноющие костяшки. Смотреть на него не хотелось. Хотелось вымыть руки. Спиртом. Тщательно.

— Ещё вопросы есть? — спросил я в пустоту, не повышая голоса.

Вопросов не было.

Я развернулся к своим парням, которые спешивались, помогая снять тела погибших.

— Занести ребят в часовню, — скомандовал я, и голос мой прозвучал скрипуче, как несмазанная петля. — Прохору — обмыть и подготовить к отпеванию. По высшему разряду.

— Сделаем, батя, — глухо отозвались казаки.

Я отошёл подальше в сторону, к стене частокола, прислонился спиной к шершавому дереву и сполз вниз, на корточки. Меня начало трясти. Отходняк. Из тела уходил жар, оставляя после себя пустоту и чернейшее чувство вины.

Я видел лицо старика. Видел, как он падает. Видел того молодого, которому снесли полчерепа. Это я их туда повёл. Я, «великий руководитель» и «стратег». Повёл в ловушку, зная, что это ловушка. Да, по приказу. Да, мы выжили. Да, мы нанесли урон. Но цена… Рентабельность этой операции была отрицательной.

— Не грызи себя, Семён.

Рядом опустился Захар. Он положил на моё колено свою здоровую руку. Другая, с кровавым крюком вместо кисти, покоилась на его бедре. Он выглядел усталым, но спокойным. Страшно спокойным.

— Это я виноват, Захар, — прошептал я, глядя в землю. — Мой просчёт. Не уберёг. Старик… он ведь поверил мне. Побрился. А я его под ятаган подставил.

— Дурак ты, батя, хоть и грамотный, — беззлобно сказал Захар. — Нет тут твоей вины.

К нам подошли Степан и Остап, который встретил нас у ворот и помогал с лошадьми.

— Захар правду говорит, — вмешался Степан, вытирая лицо тряпкой. — Против нас их двое на одного было. И не абы кого, а дели бешеных. Мы бы там все легли, если б не твой приказ в узость отойти.

— А старик… — Захар сплюнул. — Старик сам виноват, царствие ему небесное. Ты ж орал: «Держать строй!». А он? Полез героя корчить, Тимку закрывать, строй сломал, бок открыл.

— Молодые тоже, — поддакнул Остап, хмурясь, основываясь на личном опыте. — Горячие, неопытные. Им говорят: «Щиты сомкнуть», а они саблями размахивают, как на ярмарке. Так часто бывает. Ты, Семён, им в голову свой ум не вложишь враз. Война учит быстро, но берёт дорого.

— И ещё одно, Семён, — Захар спокойно понизил голос. — Никифора-то с нами не было. Из-за того, что Орловский его сразу в другую сторону на разведку отправил, мы оказались без опытного пластуна. А он каждый куст у Чёрного Яра знает. Он бы нас провёл так, что мы бы этим туркам в спину зашли. Без него мы, как слепые котята, тыкались.

Я молча поднял голову.

— Это было дело тёмное, — кивнул Остап. — Вас нарочно под удар подвели. Без разведки, уставших, в меньшинстве. То, что вы вернулись и ещё турок шуганули — это чудо небывалое и твоя заслуга. Так что не рви себя понапрасну. Не время.

Я слушал их и понимал: они правы. Объективно правы. Но субъективно… груз ответственности за «персонал» никуда не делся. Однако их слова стали тем самым обезболивающим, которое позволило мне подняться на ноги.

— Ладно, — я выдохнул, расправляя плечи. — Разберёмся потом. С погибшими сделайте всё по уму, как я наказал. Сейчас надо к сотнику. Доклад сам себя не сделает.

* * *

Тихон Петрович сидел у себя в избе при одной свече. Перед ним на столе лежала какая-то бумага с печатью — явно очередной «штрафной лист» от Орловского, но сотник не читал. Он смотрел на пламя.

Когда я вошёл, он поднял на меня тяжёлый взгляд. Увидел кровь на моей куртке, увидел моё лицо.

— Живой, — констатировал он. Не спросил, а утвердил факт.

— Живой, Тихон Петрович. И большая часть десятка со мной.

Я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. Сейчас мне было плевать на субординацию.

— Старик погиб. Емеля. И Мишка молодой, — перечислил я сухие факты. — Это были дели. Около двадцати пяти сабель. Разведали боем, противника отогнали. Семь человек мы у них отняли, раненые тоже были. Дело сделали, да дорогой ценой.

Сотник молчал долго. Потом потянулся к шкафчику, достал глиняную бутыль и две кружки. Плеснул мутной жидкости.

— Выпей, — он придвинул одну кружку мне.

Я не стал отказываться. Крепкое хлебное вино обожгло горло, упало в желудок раскалённым шаром, и стало немного легче.

— Дели… — задумчиво произнёс Тихон Петрович, крутя кружку в пальцах. — Серьёзное дело. Это не просто набег, Семён. Это они щупают. Проверяют, крепко ли сидим. А мы… — он махнул рукой в сторону двери, намекая на резиденцию Орловского, — … мы тут не делом заняты и бумажки плодим.

— Орловский знал, — сказал я прямо. — Он знал, что посылает нас на смерть. Даже Никифора убрал, чтобы сложнее было.

— Знаю, — кивнул сотник. В его глазах мелькнула старая, волчья тоска. — Я пытался спорить. Сказал ему: дай хоть два десятка. А он: «Нечего ресурсы переводить, пусть герои себя покажут». Гнида он, Семён. Московская, лощёная гнида.

— Что дальше, батя? — спросил я. — Если турки вернутся большими силами? Мы с таким командованием не выстоим. Половина острога надломлена, вторая половина ябедничает друг на друга.

— Выстоим, — Тихон Петрович стукнул кулаком по столу. — Пока я сотник, острог не сдам. А Орловский… он тут гость. Сегодня есть, завтра нет. А нам здесь жить. Ты, главное, людей своих держи. Они теперь на тебя молятся. Ты их из пасти дьявола вытащил.

Он посмотрел на меня с каким-то новым выражением. Уважением, смешанным с опаской.

— Ты изменился, Семён. Раньше ты был просто лекарь. Умный, странный, но лекарь. И теперь, после Чёрного Яра, в ворота въехал воевода. Волчья Балка тебя закалила, но сегодня — сильно больше. Крепкий. Битый. Такого не согнёшь. Иди, отдохни. Завтра будет новый день и новые… бумаги. Я доведу до Орловского, что да как по Чёрному Яру.