Он открыл глаза. Они уже подёрнулись мутной пеленой, взгляд блуждал, но на секунду сфокусировался на мне.

— Семён… — прошелестел он. Каждый вдох давался ему с булькающим хрипом. Изо рта текла струйка крови, теряясь в седой бороде.

— Я здесь, батя. Я здесь. Сейчас Прохора… Сейчас зашьём…

Сотник слабо качнул головой.

— Не надо… Отбегался…

Его рука, шершавая, мозолистая, в брызгах свежей крови, нащупала мою ладонь. Он сжал её. Слабо, но я почувствовал в этом пожатии последнюю волю, последний приказ, который был важнее всех указов из Москвы.

— Держи… острог… — он судорожно глотнул воздух, пытаясь набрать кислорода для последних слов. — Сынок… Не сдай…

Его пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули и разжались. Глаза застыли, уставившись в чёрное, прокопчённое небо, где среди дыма всё ещё равнодушно сияли звёзды. Грудь опала и больше не поднялась.

Он ушёл.

Умер не в постели, не от старческой немощи, которой так боялся, а как доблестный воин XVII века. Разменяв свою угасающую нить жизни на жизнь лучшего противника врага.

Я сидел секунду, оглушённый тишиной, которая вдруг образовалась в центре битвы. Казалось, даже огонь перестал трещать.

В моей голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Что-то из прошлой жизни продавца бытовой техники Андрея…

Я провёл ладонью по лицу Тихона Петровича, закрывая ему глаза.

— Спи, батя, — прошептал я. — Смена принята.

Я медленно поднялся с колен. Взял с земли свой чекан и вставил его в кожаную петлю на поясе. Также я поднял саблю, скользкую от крови, которая теперь казалась убийственным продолжением моей руки.

Вокруг подоспели мои казаки. Бугай, злостно стискивающий топор. Захар, с мясницкого протеза которого капало нечто красное и густое, напоминая жуткие сцены из слэшеров. Другие мужики.

Они видели смерть сотника. Они видели, как пал их «отец». В обычной ситуации XXI века это, пожалуй, могло бы сломать мораль, вызвать панику и бегство. «Шеф всё, конец, всё пропало!».

Но не здесь. Не с этими людьми.

Я увидел их глаза. В них не было страха. В них зажёгся тот же огонь, что сжигал меня изнутри. Огонь абсолютного, чистого бешенства.

— Батю убили… — пророкотал Бугай. Это был не плач. Это был приговор.

Я повернулся к янычарам. Они стояли в десятке метров, всё ещё переваривая гибель Ибрагима.

Я посмотрел на них, и они, эти закалённые в боях убийцы, попятились. Потому что в моих глазах больше не было ничего человеческого. Ни расчёта, ни страха, ни жалости. Там была только ледяная пустота. Пустота, которая требовала заполнения. Заполнения их жизнями.

Я поднял саблю над головой. Молча.

— Ре-е-ежь!!! — вырвалось из моей глотки. Это был не приказ. Это был спусковой крючок.

И острог взорвался.

— Ур-р-а-а-а!!! За Батю! — взревел Бугай, бросаясь вперёд, как носорог.

— Смерть!!! — визжал Захар, врезаясь в толпу врагов со своей стальной «рукой», кромсающей всё на своём пути.

Казаки, забыв про усталость, про раны, про численное превосходство врага, бросились в атаку. Это была уже не оборона. Это была бойня. Состояние аффективной ярости — это когда отключаются болевые рецепторы и инстинкт самосохранения, а мозг оставляет только одну функцию: уничтожать.

Я шёл в первом ряду. Я не фехтовал. Я рубил. Рубил руки, головы, ключицы. Каждый удар — за Тихона Петровича. Каждый выпад — за Степана. За Федьку. За Беллу. За каждый чёртов час, который я потратил на то, чтобы построить здесь хоть что-то живое.

Янычары дрогнули. Фанатизм столкнулся с безумием, и безумие победило. Они пятились, спотыкаясь о трупы, их строй ломался под напором «лысой» лавины, которая не хотела жить, а хотела убивать.

Я видел страх в глазах врагов. Настоящий животный страх перед демонами, в которых мы превратились.

— Никого не щадить! — орал я, разрубая очередного турецкого бедолагу. — В землю их всех!

Эта ночь не закончится рассветом. Она закончится либо нашей смертью, либо горой их трупов. И я сделаю всё, чтобы гора была повыше.

* * *

В сложных процессах, будь то бизнес, институциональная система государства или война, иногда наступает момент, когда прежняя логика перестаёт работать. Система теряет равновесие, и дальше возможны только два пути: быстрый распад или резкая сборка в новом качестве. Такой момент называют точкой бифуркации.

Смерть Ибрагима стала именно такой точкой.

Его тело, всё ещё с выражением удивления на лице, валялось в грязи безвольным мешком у ног мёртвого Тихона Петровича. Эта картинка прожгла сетчатку янычар похлеще лазера. Их «золотой мальчик», их несокрушимый ага, который вёл их за славой и трофеями, был убит, как самый обычный смертный.

Это нарушало их картину мира. Это ломало их скрипт.

Я видел, как дрогнул их строй. Нет, они не побежали сразу. Обстрелянные вояки так не делают. Но тот монолитный напор, тот фанатичный драйв, с которым они давили нас последние часы, вдруг исчез. Появилась заминка. Секундная пауза, когда мозг пытается обработать критическую ошибку: «Вожака нет».

И именно в эту секунду, в этот крошечный зазор между их растерянностью и нашей яростью, вклинился Карл Иванович.

— Все ко мне!!! — голос фон Визина, сорванный, но всё ещё мощный, как корабельный ревун, перекрыл стоны и лязг. — В клин!

Ротмистр, залитый кровью так, что его кираса стала бурой, поднял свой палаш. Он понял момент. Он, старый наёмник, кожей почувствовал запах страха, идущий от врага.

— В атаку! За Веру и Государя! Дави гадину!!!

Это был не красивый парадный маневр. Это был жест отчаяния. Рейтары, перемешанные с чумазыми, озверевшими «лысыми» из моего десятка, сбились в кучу. Мы не строились. Мы просто сжались в единый кулак, ощетинившийся железом.

— Вперёд!!!

И мы ударили.

Я оказался на самом острие. Не потому что я герой. А потому что я был в боевого исступления, и тормоза у меня выгорели ещё на стадии, когда я увидел рану Беллы.

Моё сознание сузилось до размера прицельной планки. Исчезли запахи, исчезли звуки. Осталась только механика.

*Входящий сигнал: * Белая шапка слева.

*Действие: * Блок саблей. Жёсткий, с оттягом.

*Ответ: * Выпад. Острие входит в горло.

*Результат: * Минус один.

*Входящий сигнал: * Тень справа. Замах.

*Действие: * Шаг вперёд, сокращение дистанции. Удар чеканом в лицо.

*Звук: * Хруст лицевых костей.

*Результат: * Минус два.

Я работал как автомат на конвейере смерти. Мой мозг отключил эмоции, оставив только чистую, звериную эффективность. Я не чувствовал усталости. Мышцы, наверное, рвались от перенапряжения, руки дрожали от отдачи при каждом ударе, но гормональный коктейль, который впрыснула в кровь моя эндокринная система, работал лучше любого энергетика.

Мы врубились в их ряды, как ледокол в льдину.

Янычары, ошеломлённые внезапной контратакой тех, кто должен был уже умолять о пощаде, попятились.

— Навались! — ревел где-то сбоку Бугай.

Я скосил глаза на долю секунды. Мой здоровяк потерял топор. Сломалось топорище или застряло в чьём-то ухе — неважно. В его огромных лапищах был обломок оглобли. Толстый, осклизлый от крови кусок дерева с рваным краем.

Бугай работал им как цепом.

— Х-х-ха! — выдыхал он с каждым ударом.

Оглобля опускалась на головы турок с глухим, чавкающим звуком и с хрустом, как при колке грецкого ореха, от которого мутило даже меня. Шлемы сминались, как консервные банки. Черепа лопались, как переспелые арбузы. Бугай шёл напролом, не замечая скользящих ударов ятаганов по своему телу. Он был воплощением русской былинной силы, беспощадной к врагу.

А с другого фланга кошмар наводил Захар.

Если Бугай был молотом, то Захар был скальпелем. Ржавым, зазубренным скальпелем маньяка.

Его протез-крюк мелькал в воздухе серебристой молнией. Он не просто убивал. Он калечил. Он вспарывал животы, рвал лица, цеплял врагов за ключицы и дёргал на себя, под удар сабли.

Вокруг него образовалась пустота. Турки шарахались от однорукого демона. В их глазах я читал иррациональный ужас. Одно дело — умереть от пули или сабли. Другое — быть выпотрошенным железной клешнёй человека, который смеётся, когда в него тычут ножом.

— Что, не нравится⁈ — визжал Захар, брызгая слюной и кровью. — Идите к папке! Я вас всех обниму!

Враг дрогнул окончательно.

Психология толпа — страшная вещь. Стоит одному показать спину, как десяток последуют за ним. А за десятком побежит сотня.

Янычары, элита османов, «Новое войско», начали пятиться. Шаг назад. Два. Удары стали неуверенными, вялыми. Они больше не хотели нас убить. Они хотели жить.

— Бегут!!! — заорал кто-то охрипшим от натуги голосом. — Гниды бегут!!!

Давка началась у пролома. То самое узкое место, через которое они так бодро влезали внутрь, теперь стало бутылочным горлышком мясорубки.

Они давили друг друга. Они бросали щиты, лестницы, раненых товарищей. Заторы из тел росли мгновенно. Те, кто был сзади, напирали на передних, пытаясь вырваться из этого проклятого двора, где каждый метр земли хотел их крови.

— Огонь!!! — рявкнул фон Визин.

Рейтары, те, у кого в суматохе хватило ума перезарядить пистоли, и наши стрелки ударили в спины.

Никакого рыцарства. Никаких «дуэльных кодексов». Это была утилизация. Мы стреляли в затылки, в спины, в «жепы». Мы выкашивали их, как сорняк.

Я добрался до пролома. Моя сабля от постоянных взмахов казалась уже такой тяжёлой, как могильная плита, или нет… как масса вещества нейтронной звезды размером с напёрсток. Дыхание срывалось на свист, в лёгких словно насыпали битого стекла.