И, не сказать бы – с ужасом, а скорее – с удивлением увидел вдруг Максим Петрович, как на его глазах преобразился Малахин: ноги куда-то делись у него, вместо них вторая выросла малахинская голова, вместо двух рук сделалось четыре, и в них – черт знает что! – клейноды появились: в левых руках – державы, похожие на те арбузики, что Марья Федоровна засаливала в зиму, а в правых – жезлы, долженствовавшие, конечно, обозначать царские скипетры…

Но скипетры ли? Максим Петрович пригляделся внимательнее, до боли в глазах напряг свое зрение и вдруг вскрикнул, – то есть это ему так показалось, что вскрикнул, на самом-то деле он лишь только промычал невнятно:

– Ключ! Ключ!

Да, двухголовый, четырехрукий товарищ Малахин, нахально ощериваясь обоими – верхним и нижним – ртами, держал в двух своих правых руках тяжеленные гаечные ключи, и ярко, четко поблескивала на ржавчине металла вырубленная зубилом метка: «С. Л.».

– А, собственно, чего ты кричишь? – насмешливо, двумя ртами, сказал товарищ Малахин. – Чего кричишь? Чего кричишь? Чего кричишь? – вдруг быстро-быстро затараторили обе его головы. – Чего кричишь? Чего кричишь?

И с этими словами он кинулся на Максима Петровича и замахнулся сразу двумя ключами… И тут уж Максим Петрович действительно закричал во весь голос от ужаса и… открыл глаза.

Розовое, голубое, серебряное утро глядело в чистенькие окна; дивный запах жареных оладьев доносился из кухни. Нагнувшись над кроватью, с озабоченным лицом стояла Марья Федоровна и, легонько поталкивая мужа в бок, встревоженным голосом повторяла:

– Да чего ж ты кричишь так? Чего кричишь, господи боже мой! Или привиделось что?

Глубоко и облегченно вздохнув, Максим Петрович приподнялся на локте, искоса глянул на тумбочку: папка с делом лохмотовского сельпо лежала на месте.

Глава шестидесятая

Глава шестидесятая

Без всякого аппетита жевал Максим Петрович румяные, посыпанные сахаром пухлые оладьи, до которых всегда бывал большой охотник и которые Марья Федоровна действительно приготовляла мастерски. Ничего ему не хотелось – ни есть, ни пить; в голове реял какой-то колеблющийся туман. Он так невпопад, ни к селу ни к городу, отвечал на вопросы Марьи Федоровны, что она подумала нехорошее и, скоренько после утреннего чая убравшись по хозяйству, побежала в больницу рассказать врачу о странном состоянии мужа и посоветоваться – что же теперь делать.

Оставшись один, в тишине, Максим Петрович как-то вдруг сразу успокоился и попробовал уловить причину той растерянности, которая овладела им после пробуждения от крайне тяжелого и болезненного сна.