Максим Петрович взял карандаш и, сильно надавливая, кроша графитное острие, крест-накрест перечеркнул столбец, озаглавленный «Бардадым-Малахин».

Именно в эту самую минуту послышался шум подъехавшей машины, в окнах мелькнула голубая «Победа» и, пошаркав в сенях ногами о рогожку (у Щетининых насчет этого было престрого заведено), с громогласным «разрешите?», скрипя регланом и сапогами, оглушительно сморкаясь в клетчатый синий платок, в комнату ввалился Муратов. Уже по одному его озабоченному виду, по тому, как он шумно вошел, как небрежно пошаркал ногами о рогожку, Максим Петрович понял, что случилось нечто особенное, из ряда вон выходящее, заставившее начальника прийти в дневное, служебное время, к использованию которого он относился крайне щепетильно.

– Ну, брат, дела! – не здороваясь, прямо с порога, протрубил Муратов. – Твой подопечный прямо-таки землю носом роет!

– Какой подопечный? – удивился Максим Петрович, проворно прикрывая газетой расчерченный им лист бумаги. – Какие дела?

– А вот слушай. Представь себе, вчера вечером является Авдохин, пьян, конечно, лыка не вяжет, говорит: сажайте и всё! У меня, говорит, в колодце наш Продольный топор нашел!

– Позвольте, позвольте… какой топор? – остолбенел Щетинин.

– Какой! Тот самый, каким Извалова ухлопали… Доходит? Нет? Мы тут с тобой сидим, ничего не знаем, а этот твой питомец втихаря по колодцам лазит, топоры отыскивает! Что, думаю себе, за черт? Звоню в Садовое Евстратову, а он мне: «Давайте срочно машину, Поперечный убийцу задержал!» – «Какого убийцу?» – «Изваловского!» Нет, ты понимаешь, что творится? – Муратов яростно заскрежетал регланом, вытащил из кармана портсигар, хотел закурить, но удержался, сунул портсигар обратно. – Ты понимаешь? Чуть не полгода на пустом месте бьемся, намека даже на преступника не можем найти, а то вдруг такой урожай, отбою нет, словно грибы после дождика полезли… Одного на болоте поймали, другой сам прибежал, кричит: сажайте! Теперь этот, как его… Клушин! Представляешь? Этак твой Костя нас завалит убийцами… ей-богу завалит!

– Клушин где? – живо спросил Максим Петрович.

– В капезе́, где ж ему быть…

– А Костя?

– В Борки на рассвете помчался.

– Это зачем?

– Да видишь ли, у Клушина – алиби: в ночь с восьмого на девятое, именно в те часы, когда произошло убийство, утверждает, что был на станции Борки, собирался вроде уехать, билет даже купил… Назвал, кто его там видел. Ну, Поперечный и мотнулся туда, проверить. Отчаянный, скажу я тебе, парнюга! Этот дядя Петя, надо полагать, ему не легко дался…