Н-да. Клада я, пожалуй, не открыл. Хотя все, что касалось Ищенко, было мне интересно.

— Новая уборщица? — раздался насмешливый мужской голос за моей спиной. — Что-то я вас раньше не замечал?

Моя собеседница сразу принялась за плафоны.

Я скосил глаза и увидел ноги, обутые в войлочные домашние туфли. Как подошел их владелец, я не слышал. Интересно, давно он стоит? Хотя уборщица разговаривала, глядя на меня, и, конечно, заметила бы его.

— Я внештатная, — сказал я без особого энтузиазма и перевел глаза вверх.

Он был невысокого роста, седой, с веселыми глазами. Руки держал в карманах.

— Ах так! Могу оформить.

— Айвазовского оформите.

— Какого Айвазовского? — не понял он.

Я кивнул головой на копию “Девятого вала”.

— Ивана Константиновича.

— Зачем смеяться? — вроде как обиделся он. — Это большой художник был.

— Художник-то большой, но ведь стыдно такую плохую копию на стену вешать.

Он внимательно поглядел на картину. Отошел и еще поглядел. Но, кажется, ни к какому решению не пришел и задрал голову.

— Почище три, Перфилова, а то они какие-то тусклые.

— Я уж стараюсь, Иван Сергеевич, — ответила уборщица.

Это был директор. Гостиница по летнему времени была забита, а капитан Сипарис не разрешил селить кого-нибудь на место убитого. Сегодня он снял запрет, и сразу вслед за этим директору позвонили из горкома и предложили устроить меня. При случае я мог бы рассказать историю, как я, московский студент, пришел в горком комсомола — и попросил помочь с жильем, — работник горкома был предупрежден. Мы решили в комитете, что так я сразу и естественно попаду в окружение людей, которые нас интересуют. Был и еще один довод за гостиницу…

— Сегодня прибыл? — спросил меня директор.

— Да.

— В триста пятом, значит, остановился?