— Не говори ерунды! — взвился Егор. — Ты всю жизнь его ненавидишь! Всю гадину эту, сестру свою Ирочку простить не можешь! Да вы с ней пара! Что она змеей была редкостной, что ты — гадюка элитная! Близнецы! Это она искалечила всех! Сломала Вадиму жизнь! Исчадие ада!

— Не смей оскорблять ни меня, ни Иру! Ни тебе ее судить! Ты сам-то кто?! Неудачник, лжец, быдло! Да если б мои родители не подобрали тебя, не подняли, ты бы так и сидел на своем заводе! Глотал пыль и грязь!

— Я и глотаю ее каждый день!…

Маша переводила взгляд с отца на мать, с матери на отца и пыталась понять: как она не видела раньше, насколько отвратительны их лица? Насколько мать и отец ненавидят друг друга и издеваются, стараясь укусить, ударить побольнее, и калечат не только себя, но и своих детей? И не замечают этого, занятые изнуряющей борьбой даже не друг с другом, а сами с собой, как не замечают Машу сейчас, занятые выяснением отношений. А дочь для них всего лишь повод, аргумент в споре.

Лика и Маша в одинаковом положении — марионетки, бездушные фигурки, рожденные для манипуляции. А еще Ярослав. Впрочем, о нем и речи нет. Он решил поступать в мореходку, и поступит, потому что всегда добивается того, что хочет. Пройдет чуть больше полгода, как он избавится от опеки родителей, вырвется из этой удушливой атмосферы. А как вырваться Маше? Что ей делать? Неужели она останется одна, здесь, среди не родных, а врагов?

Девушка развернулась и вышла не в силах больше смотреть на родителей, слушать ругань, вечную, бесконечную. Она была, есть и будет пока они вместе. А они никогда не расстанутся, потому что приговорены друг к другу как каторжник к кандалам.

Маша зашла в свою комнату, закрылась на замок и рухнула на диван.

Ее душили слезы и истерический, гомерический хохот.

Вадим открыл дверь, шагнул в квартиру и насторожился: в помещении витал густой аромат яблок и ванили, слышалось жужжание и мелодичное: ля-ля-ля.

Мужчина пошел на звук и замер на пороге гостиной: Лика в наушниках и с плеером на груди, пылесосила палас и пританцовывала, напевая себе под нос.

Вадим невольно рассмеялся, глядя на жену. На душе стало тепло и тихо: он сделал правильный выбор, поступил абсолютно верно — в этом не было сомнений. И пусть тот его судит, кто сам бы поступил иначе.

Греков подошел к жене со спины и обнял, одной рукой снимая наушники с ее головы:

— Здравствуй, малыш.

Лика развернулась к нему и крепко обняла:

— Здравствуй, любимый. Устал? Голоден? Мы пирожки с яблоками напекли.

— Голоден, — улыбнулся хитро. — Но сначала ты, а потом пирожки.