Эндрю чувствовал легкое, кошачье давление ее руки на колено, и к нему вдруг вернулись ощущения из детства, когда его желание добиться благосклонности матери было столь же неистовым, сколь и безнадежным. Какими они казались теперь далекими. Такими же далекими казались его поздняя ненависть и желание отомстить, когда он осознал, что несостоятельность их отношений зависела не от него. Теперь было иначе — просто Мать была Матерью.

— Эндрю, ты сделаешь это, да? Ты поговоришь с ним? Он такой ласковый мальчик, и я люблю его до безумия. Но он бывает таким утомительным. О Лем, дорогой…

Она вскочила на ноги так легко и свободно, словно девочка, потому что открылась дверь и к столу двигался теперешний отчим Эндрю. Миссис Прайд подбежала к нему и обвила руками. Она была крошечная, а он огромный — массивный тип красавца военного с доморощенным английским акцентом, производивший впечатление Pukka Sahib’a из Британской Raj’и[43], но который в действительности, насколько знал Эндрю, не добирался до Британской Империи ближе маленькой вспомогательной роли в фильме Эррола Флина.

— Лем, дорогой, где же ты был? Я ждала тебя к трем.

— Извини, цыпленок. Обедал с приятелем. Потом, по дороге назад, я посмотрел ту милую французскую картину, что в Париже пользовалась таким успехом, ту, которая тебе очень нравилась. Я решил, что должен взглянуть.

Лем Прайд нагнулся и поцеловал ее в щеку. Его усы вытянулись в грубовато-добродушной майорской улыбке.

— Заждалась меня, цыпленочек?

— О Лем…

Он повернулся и увидел Эндрю. Лем выглядел слегка смущенным; и всегда, когда он видел Эндрю, он выглядел так, будто тот поймал его на чем-то.

— Привет, Эндрю, дружище.

— Эндрю уже уходит, — сказала миссис Прайд. — Одно невеселое дельце, но все проясняется.

Пока Эндрю шел к двери, мать заталкивала Лема на тахту рядом с чайным столиком, щебеча, прелестно улыбаясь, используя всю свою артиллерию очарования. Эндрю никогда раньше даже в голову не приходило, что она могла оказаться способной на любовь. Впервые в своей жизни он обнаружил у себя чувство почти жалости к ней.

Но вскоре, спускаясь в лифте, он вернулся к мысли о Неде. Хотя это и было год назад, тот случай, когда Нед пытался занять у матери денег, отвратительно живо помнился ему. Желая держаться наравне с какими-то актерами в Лас-Вегасе, Нед напился и как идиот проиграл в крэп больше, чем мог себе позволить. Он попытался позвонить Эндрю, но их с Маурин не было дома. Тогда он позвонил миссис Прайд, в ее медовый месяц, в отель Беверли Хиллз; результат был предсказуем. На следующее утро богатая и почтенная бразильская вдова, которая жила в его отеле, обвинила Неда в краже алмазного браслета.