Оливия по сей день замужем за Принцем. У них три сына. Последние двадцать семь лет она заседает в совете директоров Метрополитен-музея, а в светской жизни Нью-Йорка это наивысший взлет.
– Марлоу досталась слава, Оливии – принц, – негромко, нараспев заключал Бекман, блистая глазами в свете камина. – Но кто выиграл
Общее мнение гласило, что Оливия.
– Не исключено, – отвечал Бекман. – Но кто знает, какая зависть глодала ей нутро, точно кислота – ржавые трубы?
Был и завершающий аккорд. Касался Кордовы.
Уже выйдя за Принца, Оливия Эндикотт в восьмидесятые работала тут и там на Бродвее, хотя забросила сцену, дабы посвятить себя материнству, супружеству и благотворительности.
Однако по-прежнему рьяно поклонялась Кордове.
По словам Бекмана, Оливия преследовала режиссера с бешеным упорством и засыпала его письмами. Умоляла дать ей шанс поработать с ним, прийти на пробы, сняться хоть статисткой, в роли без слов. Хотя бы с ним увидеться. Похоже, Кордова оставался последним кусочком мозаики – последним куском пирога, – который она жаждала отхватить, дабы одержать окончательную победу над сестрой.
– И на каждое письмо Кордова отвечал Оливии одной и той же отпечатанной на машинке фразой, – говорил Бекман.
Тут он поднимался, придерживаясь за персидскую тахту. Шаркая, удалялся в темный и сырой угол гостиной, где зверским рывком распахивал ящик стола, набитый бумагами, чеками, «Плейбиллами»[71], и принимался там рыться. Спустя минуту нестойко возвращался к собранию с чистейшим кремовым конвертом в руке.
Медленно-медленно он вручал конверт ближайшему студенту, и тот, трепеща, поднимал клапан, извлекал письмо, читал молча, а затем восхищенно хлопал глазами и передавал соседу.
Бекман утверждал, что ненароком откопал эту бумагу на распродаже чьей-то частной коллекции.
11 ноября 1988 г. Моя дражайшая Дюпон. Даже вымри все человечество на Земле, кроме Вас, Вы бы все равно у меня не снялись. Кордова.