И Хоппер зарыдал, мучительно задыхаясь, и всхлипы раздирали ему нутро.

– Я хотел, чтоб он ненавидел меня. И вернулся. Не хотел ему нравиться. Не хотел, чтоб он мною восхищался.

Хоппер глубоко вздохнул и умолк, обхватив голову руками. Посидел так, локтем отер лицо, сгорбился, решив договорить, пробиться сквозь свою историю, чтобы не потеряться в ней, не утонуть.

– Я ушел. Оглядываюсь – вижу его фонарик, маленький такой белый огонечек в темноте, далеко-далеко. Вроде уменьшается – значит, Орландо возвращается к тропе. А потом я уже перестал понимать, ко мне он идет или от меня. Может, все равно решил за мной. Я дальше двигаю. А через час понимаю, что выхода нет. Тропа ведет через каньон, называется Узкий, и там повсюду грязь, скользко, а вместо тропы река несется. И не перейти никак. Пришлось поворачивать. Целую вечность выбирался, потому что тропа превратилась в какой-то сплошной оползень. Я уже сомневался, что дойду, и, наверное, не дошел бы, если б не карта. Целую вечность по темноте чапал. Через три часа вылез на гребень к новому лагерю. Часов в пять утра, еще лило. Все спят. Никто и не заметил, что меня не было. Я раскатал спальник, залез в чужую палатку и рухнул. Когда проснулся, вожатые всех пересчитали по головам. Орландо не видать. К обеду вызвали национальную гвардию. Помню, прекрасный был день. Огромное синее небо, яркое такое, прекрасное.

Он склонился ниже, глубоко и рвано дыша, глядя в пол.

– Нашли его в одиннадцати милях от лагеря – утонул в реке. Все думали, несчастный случай, потерялся в суматохе. Но я-то знал. Это из-за того, что я ему наговорил. Он ушел, увидел реку и утопился. Я виноват. Убил славного пацаненка, который никому ничего не сделал, только был собой. Он был нормальный. Это я урод. Я лузер. Я зря землю топчу. Это меня никто на свете не любит. И не полюбит никогда. Понимаете, Сандра спасла Орландо, – прошептал он. И прибавил с такой тоской, будто слова эти намертво высечены у него в сердце: – А я уничтожил.

Он зажмурился, потом заставил себя поднять голову – глаза красные и в слезах.

– Нас вертолетами переправили на базу, – продолжал он. – Слетелись разъяренные родители. Вожатых обвинили в халатности. Двоих посадили. Вскрылись тамошние дисциплинарные методы, и спустя год лагерь переименовали в какие-то, что ли, «Двенадцать золотых лесов». Никто не знал, что я причастен. Кроме Сандры. Она молчала. Но так смотрела, что я понимал. Мы уезжали последними. Ее увозил черный внедорожник, родители не явились, только тетка в костюме. Сандра у машины оглянулась и посмотрела на меня – я из коттеджа видел. Она не могла меня там разглядеть, но вот разглядела. Она все знала.