Такой нож без труда срежет кожу с мышц.

Командир протянул боссу вставленные в рамки фотографии дочерей и распечатку фотографии почерневшего черепа сына.

– Ты все еще хочешь спасти отца? – спросил Тио. – Тогда добудь мне имя ублюдка, приказавшего убить моего сына.

Затем Тио повернулся и зашел в ангар.

72

72

Соломон услышал, как подъехала машина. Снаружи раздались голоса, звук приближающихся шагов.

Он был подвешен за руки к стальной балке, тянущейся поперек ангара. Связывающая запястья веревка заставляла стоять на цыпочках, чтобы унять боль в плечах. Перед тем как его подвесить, Морган приказал снять пиджак и рубашку. Он наставил на Холли пистолет, и Соломону пришлось подчиниться. Ее связали и подвесили рядом, но не раздели. Скорее всего, Соломону уготовили особое обращение.

Шаги стали громче. Появился невысокий коренастый мужчина с нечистой кожей и редеющей темной шевелюрой. Он прошел мимо Соломона к верстаку с аккуратно разложенными инструментами. Осторожно и тщательно установил среди них три фотографии в определенном, лишь ему понятном порядке. На двух, заключенных в рамки, – юные девушки с умными, живыми глазами, сдержанно улыбающиеся в камеру. На третьем фото – закопченный череп с привинченной к нему металлической пластиной. Рамки не было, и мужчине пришлось поставить фото у банки с маслом и подпереть гаечным ключом.

– Кто тебя послал? – закончив возиться с фотографиями, по-испански спросил мужчина.

Соломон изучил фотографии. Девушки, несомненно, родственницы. Возможно, сестры. К чему обгорелый череп – непонятно, но вряд ли сулит что-нибудь хорошее.

– Кто тебя послал? – повторил мужчина по-английски и посмотрел в лицо Соломону.

Мужчина походил на девушек. Вернее, они – к несчастью для них – походили на мужчину. Как, должно быть, и обладатель черепа, перед тем как на нем обгорела плоть.

Мужчина заметил, куда глядит Соломон.

– Это моя семья. Моя плоть и кровь. Моя кость. Все теперь гниет. Все ушло. Они звали меня «папа». Все остальные зовут меня «Папа Тио». Ты слышал обо мне?

Соломон покачал головой.

Тио кивнул кому-то невидимому, и подтянутая веревка врезалась в кисти.

Коснувшийся кожи нож был холодным. Но врезавшееся лезвие показалось раскаленным добела. Оно пылало, кроя плоть, проходя под кожей чуть выше мышц, рассекая капилляры и нервные окончания, вызывая ощущения куда сильнее обычной боли, превратившись почти в наслаждение. Соломон задыхался, дрожал и отчаянно пытался не завыть, пока чудовищные волны ощущений, захлестывавших его, постепенно не спали. По спине растеклась кровь, закапала на испятнанный маслом цемент пола. Спину словно окатывали кипятком.