— Значит, вас интересует мой брат, — проговорила она, не глядя на Винтера. Что-то в ее повадке натолкнуло его на мысль, что она, возможно, слепа. Но спрашивать он не стал — захочет, скажет сама. — Вы собираетесь задать мне вопросы, касающиеся моего брата. Не уверена, что смогу ответить хотя бы на один из них.

— Мне бы хоте…

— Мы не виделись много лет.

— Почему?

— Почему? — Она наконец повернулась к Винтеру, но глаза по-прежнему были неразличимы. — А о чем нам говорить? Нам не о чем говорить. А когда не о чем говорить, лучше и не встречаться.

— И вы даже не звоните друг другу? Например, поздравить с праздником…

— Никогда. Я вообще больше не хочу его видеть.

Голос у нее был совершенно ровный, поэтому смысл сказанных слов казался еще страшнее. Ни обиды, ни горечи, вообще никакого чувства.

— Что… что произошло?

— Какой смысл рассказывать? Все равно это не имеет никакого отношения к делу, по которому вы приехали. — Она опять повернулась в сторону. Профиль четко выделялся на фоне окна. — И вообще, зачем вы здесь, комиссар?

— Я кое-что сообщил по телефону… — Он начал рассказывать более подробно и вдруг почувствовал, насколько шатка его версия.

— Мне нечего сказать. Я о нем ничего не знаю.

— Когда вы виделись в последний раз?

Она замолчала, но Винтер далеко не был уверен, что она обдумывает ответ, поэтому повторил еще раз:

— Когда вы виделись в последний раз?

— Не знаю.

— Десять лет назад? Больше? Меньше?

— Не знаю.

— А как давно вы… больны?

— Я не больна. Я сижу в кресле-каталке, не могу пошевелить рукой, но я не больна. Они же забирают у меня помощницу, значит, больной я не считаюсь.