Собравшись вокруг, все вскоре поняли, что надежды наши были вполне обоснованны. Бороздки желобков и граней на пулях (их было семь, закручивались они влево) не просто точь-вточь совпали с нарезкой ствола «кольта» – в одном и том же месте на пулях имелась еще одна отметина, столь маленькая, что на ее отождествление ушли часы. Оставляла ее, как сказал Маркус, крошечная зазубрина на стали револьверного ствола, как раз внутри дула. Эта отметина и придавала баллистическому доказательству, кое получили детектив-сержанты (и мог получить любой) тот самый не-безоговорочный-но-тем-не-менее-один-из-миллиона вес, который нам требовался: даже при допущении того, что еще один «кольт» 45-го калибра армейской модели простого действия мог обладать в точности тем же рисунком желобков и граней, что и наш, факт наличия у него в точности такого же дефекта ствола принять на веру было ой как сложно. Так что, похоже, мы миновали чрезвычайно важный рубеж, и челюсти нашего замысловатого капкана начали смыкаться крепче.

Мистер Пиктон на самом деле пребывал в такой уверенности, что даже объявил о своем намерении назначить слушание большого жюри на ближайшую пятницу, всего через пять дней. Однако, как выяснилось на следующее утро, босс нашего хозяина, окружной прокурор Пирсон, не разделял убежденности своего помощника: когда мистер Пиктон изложил ему план, мистер Пирсон заявил, что собирается перенести свой отпуск, который в любом случае собирался взять в течение двух недель, на неделю – и не вернется, пока не закончится вся эта «неестественная» возня с делом Хатч. Мистера Пиктона, в свою очередь, это, похоже, вовсе не озаботило: он весело распрощался с мистером Муром и Маркусом (кои собирались в полдень отбыть в Нью-Йорк) и удалился обратно в контору, после чего остальные разделились для выполнения своих заданий.

У нас с мисс Говард первым пунктом повестки дня значилось посещение дома миссис Луизы Райт на Бич-стрит. То было странное место – так близко от теплиц Шафера, что существовало будто бы при постоянном свете дня, поскольку ночью ни часа не обходилось без искусственного освещения одного из участков гигантских цветочных посадок. Из-за этого миссис Райт – приятная на вид, но суровая на язык леди за пятьдесят, муж которой погиб в Гражданскую войну, – закрывала окна чрезвычайно тяжелыми занавесями и шторами, отчего в доме было тихо, как в могиле. Главный источник шума составляли часы на камине в гостиной – их размеренное тиканье словно во всеуслышание провозглашало, как летит жизнь. Масса украшавших дом фотографий мужа миссис Райт в молодости довершала ощущение того, что дом был филиалом похоронного бюро.