— Любопытно, — сказал Даллес, выслушав его рассказ. — Честно говоря, я не думал, что дело приобрело такой размах... И вы это раскрутили один?

— Я тоже не думал, что дело приобрело такой размах, когда начинал его, — Роумэн ушел от прямого ответа, так же, как и Даллес, прикоснулся губами к стакану с виски, отломил ломтик сухого сыра, но не стал есть, — напряженно слушал, что скажет собеседник.

— Ну, и что же вам ответил Макайр? Помимо того, понятно, что поздравил с феноменальной удачей?

— Он сказал, что дело надо обсмотреть со всех сторон, потому что нам придется вмешаться во внутренние дела других стран. А для меня Испания сейчас не страна, а поганый застенок. И чем активнее мы туда вмешаемся, тем будет лучше и для испанцев, и для нас, американцев. Я очень хочу, чтобы мы были первыми, кто принесет им освобождение...

— А кто может им принести освобождение кроме нас?

— Те же русские.

— У вас есть реальные основания так полагать?

— Их встретят с восторгом... Они там оставили о себе добрую память...

— В Аргентину, конечно, лезть трудно, Пол... Почти невозможно... Наши позиции там весьма шатки... Слушайте, а почему вы считаете, что мы вообще должны лезть? Если вы взяли в кулак такое звено, тогда вся их работа станет подконтрольной. Это же нам в тысячу раз выгоднее, чем разом их всех прихлопнуть...

Роумэн словно бы споткнулся, ответил с болью:

— Именно об этом Макайр прислал мне в Мадрид телеграмму месяцев семь назад.

— Вы так давно вышли на сеть?

— Нет, тогда еще не вышел... Просто он уже тогда считал возможным обращать наци в нашу агентуру...

— Вы с этим не согласны?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нацизм — это зараза, Аллен. Это оспа, чума, холера... Они прокаженные, понимаете? Они несут в себе фермент умирания общества... Любого общества... Их надо обезвреживать — чем быстрее, тем лучше...

— Это — как?

— Обезвреживать, — повторил Роумэн, поняв вдруг, что он не готов к ответу, поэтому сказал упавшим голосом: — Обезвреживать, Аллен.