Так же посмотрела на него и Штайнер, когда он предложил свой вариант компоновки. Было это неделю назад, а сегодня, в последнее воскресенье их совместной работы в Москве, Эллен попросила Колесникова показать ей город.

День был солнечный, с легким морозцем, и на плакате «Москва — Париж» у входа в Пушкинский музей буквы казались мохнатыми от налипшего снега. Когда Штайнер и Колесников спускались по ступеням, Эллен поскользнулась, ухватила его за рукав, тут же отпустила, засмеялась и сказала:

— Прекрасная выставка. Какой Шагал! А Сезанн! Что, нет?

Колесников хотел вежливо покивать головой: мол, да, да, конечно, но неожиданно для себя выпалил:

— Я в живописи — как свинья в апельсинах.

— Что, простите? — остановилась Эллен.

— Не разбираюсь в живописи, — пояснил Колесников.

— Но это еще не есть свинство, — наморщила лоб Эллен. — А при чем тут цитрон?

— Свинье все равно, что апельсин, что брюква, — усмехнулся Колесников. — А я Сезанна от Шагала не отличу.

— А-а! — рассмеялась Эллен. — Шутка? Фольклор?

— Вроде, — кивнул Колесников.

Эллен поглядела на него все еще смеющимися глазами и сказала:

— Я тоже не совсем большой специалист в живописи. Такая маленькая свинка!

— Непохоже, — возразил Колесников. — Из музеев не вылезаете.

— Приходится, — пожала плечами Эллен. — Мой шеф слегка... как это по-русски... чокнулся на живописи. Вот и я тоже... чокаюсь!

— Помогает? — поинтересовался Колесников.

— Пока ему не надоест говорить со мной об искусстве, работой я обеспечена.

— А если он на спорт перекинется?

— Запишусь в футбольную команду! — тряхнула непокрытой головой Эллен и опять рассмеялась.

У входа в бассейн «Москва» стояла очередь, и в глазах рябило от разноцветных курток и вязаных шапочек. Вышедшая из бассейна стайка ребятишек со спортивными сумками через плечо осадила ларек с мороженым.