Глядя из холла на шахматную доску, ясно вижу нас двоих и то, как закончилась та ночь. Ночь, которую я снова и снова прокручиваю в памяти. Сразу же после того признания Тобиас взял меня за руку, и я молча поднялась за ним по лестнице в свою спальню. Той ночью он брал меня так неистово, что я содрогалась в конвульсиях экстаза, дрожа и выкрикивая его имя. Это был лучший секс в моей жизни.
Но то было объяснением и упреждающим ударом. Во всяком случае, так я считаю теперь. И мысль, что расцениваю одну из самых чудесных ночей в моей жизни как очередное средство манипуляции, только подпитывает мое презрение к Тобиасу. Однако та ночь стала одной из его многих попыток объясниться перед тем, как случилось непоправимое и он уничтожил отношения между всеми нами.
Когда я уехала (или меня вынудили уехать), то, оправившись от первого удара, познала ослепляющую боль от потери Тобиаса и всего, что, по моему мнению, между нами было. И все же убеждала себя, что это я оставила его. Он это заслужил. Его поступок нельзя простить. Но в глубине души надеялась, что он явится за мной. Мое двадцатилетнее сердце, наверное, его бы простило. И, что удивительно… если бы он вернулся за мной, я бы оказывала ему еще более яростное сопротивление, чем раньше.
Забавно, как все проясняется по прошествии времени. Особенно когда влюбляешься в преступно-коварного мужчину.
И где бы сейчас находилось это двадцатилетнее сердце, если бы он вернулся, если бы оно его простило?
Но мое двадцатишестилетнее сердце так и не получило объяснений и извинений, поэтому оно никогда не простит Тобиаса.