Ник закрутил термос и сказал Эндрю:

— Как-то ты не очень хорошо выглядишь, старик.

Эндрю попытался сдержать кашель.

— Я и чувствую себя не очень хорошо.

Ник положил руки Эндрю на плечи. Эндрю схватил Ника за руки. Они выглядели, как два игрока в регби на поле.

— Слушай, — сказал Ник. — У нас сейчас непростой момент, но мы все еще в седле. Ты отдохнешь в нашем укрытии — вы с Джейн. Я постараюсь вернуться из Нью-Йорка как можно быстрее, и мы вместе будем наблюдать за тем, как рушится старый мир. Да?

Эндрю кивнул.

— Да.

Господи.

Ник похлопал Эндрю по щеке, а потом направился в другой конец фургона к Джейн, ведь теперь была ее очередь выслушивать духоподъемную речь, которая должна была вернуть ее на его сторону.

— Дорогая, — он обнял ее за талию. Его губы коснулись ее уха. — Все хорошо, любовь моя. Все будет хорошо.

Слезы Джейн еще быстрее побежали по щекам.

— Мы могли умереть. Мы все могли…

— Бедняжка, — Ник прижался губами к ее макушке. — Ты совсем не веришь мне, когда я говорю, что все будет хорошо?

Джейн раскрыла рот. Она попыталась вдохнуть побольше воздуха в сжавшиеся легкие. Она отчаянно хотела поверить ему. Она сказала себе, что сейчас важно только одно: Ник в безопасности. Эндрю в безопасности. Ребенок в безопасности. Их спасла лестница. Их спас тоннель. Их спас фургон.

Их спас Ник.

Даже когда Джейн была в Берлине, он заставлял ее продолжать тренировки. Вдалеке от всего происходящего казалось глупым ежедневно отрабатывать одни и те же движения: размахивать руками и колотить воображаемую грушу, будто она готовилась к войне. В Сан-Франциско ее больше всего заводила возможность надрать задницу Пауле, когда они устраивали спарринги. А когда Паулы не было рядом и, по правде сказать, когда рядом не было Ника, Джейн чувствовала, как все теряет свой вес — ее решимость, их план, даже сам Ник.

— Чем занимаешься, моя дорогая? — спрашивал он ее по трескучему международному телефону.