Он передал мне фонарь, я повел лучом вдоль стен, высветив прямоугольный ствол шахты, вырубленный в скале.

– Сюда, – скомандовал я, ныряя в рукотворный тоннель.

Пологий уклон вел вниз, и уже через несколько минут почувствовалось изменение в давлении воздуха. По мере нашего продвижения вонь гуано постепенно ослабевала. Что бы ни ожидало нас внизу, это были не летучие мыши.

Я споткнулся о камень и едва не потерял равновесие. Направив фонарь вниз, я обнаружил под ногами россыпь блестящих черных обломков. Наклонившись, подобрал один, рассмотрел и сунул в карман.

– А что, собственно, мы ищем, сэр? – спросил Несокрушим.

– Узнаем, когда найдем, – буркнул я. Но не успел я договорить, как ответ стал очевиден, и не только мне. Несокрушим его тоже учуял. Самый жуткий на свете запах. – Пошли, – бросил я, продолжая путь по тоннелю.

Запах крепчал – характерная гнилостная вонь разложения с тошнотворными сладковатыми нотками, ее ни с чем не спутаешь. Где-то поблизости лежало – и, судя по запаху, не очень давно – мертвое тело.

Спотыкаясь на неровном полу, мы поспешили вперед – и увидели чуть поблескивающую груду искалеченной плоти вперемешку с одеждой.

– Черви, – застыл на месте Несокрушим. – Гадость какая.

– Это Голдинг?

– Трудно сказать, сэр.

Я осветил разлагающийся труп. Судя по одежде и волосам, европеец.

Несокрушим наклонился рассмотреть останки поближе. Молодец. Год назад он падал в обморок при виде крови, а сейчас обшаривает мертвеца, забравшись бог весть куда под землю. В свете фонаря блеснул металл. Я опустился на корточки рядом с Несокрушимом, приглядываясь.

– Что это? – спросил он.

– Перстень Голдинга.

Сорок четыре

Сорок четыре

Возвращение в Самбалпур превратилось в пытку ожиданием и бессилием. Два часа ощущались как все шесть. Каждая миля казалась отдельным путешествием, оплаченным самой драгоценной валютой, имевшейся в моем распоряжении, – временем.

Тревога грызла меня изнутри. То, что тело Голдинга удалось найти, вселяло некоторую надежду. Я обнаружил не только труп, но, кажется, и мотив убийства. Все сходилось. Даве подворовывал алмазы, для себя или для кого-то другого. Он убил Голдинга, потому что бухгалтер раскрыл аферу и отказался в ней участвовать. И где надежнее всего спрятать тело, как не в шахте в забытом богом краю?

Но реальность сдерживала радостное возбуждение: может, я и разгадал головоломку, но, черт возьми, это все, что я мог сделать. Я обрел истину и, если верить старой махарани Субхадре, должен был этим удовлетвориться. Очень возвышенно, очень «по-индийски». Однако я остался англичанином, и идея об истине без справедливости и без правосудия меня раздражала.