— А мы, — немелодично завыл Святой, — будем гулять до у-утра-а, мы все будем гулять до у-утра… Налейте мне выпить!

Вид у управляющей был совершенно беспомощный.

— С ним есть кто-то еще?

— Да, один в машине — спит без задних ног.

— Почему бы просто не выставить их?

— Нале-ейте, — пропел Святой счастливым голосом, — и как можно больше. Твой взгляд покажет мне, что пье-ошь ты за меня, и я-а в ответ свой ку-убок подниму…[26]

Роджер оглянулся. Какой-то багроволицый толстяк выставил голову из курительной, недовольно отыскивая источник шума. Найдя, он негодующе засопел в великолепные белые усы и снова скрылся, со стуком захлопнув дверь. Управляющая, казалось, была на грани истерики.

— Посла-ал тебе я ро-озовый венок, — самозабвенно продолжал тянуть Святой, наслаждаясь исполнением серенады, — не сто-олько чествуя тебя, сколь…

— Прошу, сделайте что-нибудь, мистер Конвей! — умоляюще проговорила несчастная управляющая, едва не ломая руки.

— Нельзя пить и не петь, — хрипло провозгласил Святой, будто сообщая непреложную истину.

Конвей пожал плечами.

— Я не могу просто его выставить. Мы давно знакомы, и он приехал, чтобы остановиться у нас. Вообще он редко бывает в таком состоянии.

— Но куда же нам его деть?!

— Как насчет погреба?

— Погреба?! Со всеми бутылками?!

Пришлось поскорее выкручиваться.

— Там есть привратницкая — засуну его туда, чтобы остыл. И второго туда же.

— И нельзя петь и не пить! — патетически продолжал Святой. — Нет, нельзя, мой дорогой старина!

Конвей вкрадчиво взял его под руку.

— Тогда нам лучше пойти выпить, дружище.