— На кухне.

Они там и стояли. Старые резиновые сапоги с подошвой в клеточку.

— Да он издевается над нами, — негодовал комиссар. — Я забираю его.

— Подождите!

Я быстро обыскал кухню и комнату, служившую спальней.

— Время только теряете, — вновь заговорил комиссар. — Он мог спрятать деньги где угодно. Может, не у себя, а под каким–нибудь деревом.

Он рассуждал резонно. Марасэн — хитер и осторожен. Если он и виновен в преступлении, то принял меры предосторожности.

Я позволил комиссару действовать по его усмотрению. Марасэн не оказал никакого сопротивления. Он демонстрировал пренебрежительное равнодушие. А мне вспоминались некоторые выражения комиссара Мерлина, моего учителя. «Нажива, — частенько повторял он, — что это значит — нажива? Все может стать наживой. Но не только деньги надо принимать в расчет. Существуют и любовь, и ненависть, и ревность. Преступление затрагивает многие стороны!»

На поляне нас ожидал сюрприз. За время нашего отсутствия врач переместил тело и обнаружил портфельчик, который соскользнул под сиденье. В нем находилось три тысячи шестьсот пятьдесят франков.

— Это как раз та сумма, — сказал нам брат убитого, которой уже успел вернуться обратно.

Гастон Сурлё был низким, широкоплечим, в куртке на меху, но, несмотря на свой спортивный вид, морщинистым, усохшим, со слезящимися глазами, лицом походил на старика. Он смотрел на Марасэна с удивленным любопытством. Я обернулся к комиссару.

— Я полагаю, мы немного поторопились!..

Марасэн ухмыльнулся.

— Бросьте вы, господин инспектор. Я привыкший. В этом районе я в любом деле виноват!

Я обратился к Гастону Сурлё:

— В котором часу вы обнаружили труп брата?

— Чуть позже шести. Я услышал, как звонили к заутрене, в тот момент, когда входил в лес.

— Вскоре после совершения преступления, — вмешался врач.

Марасэн слушал; его сжатые губы, казалось, сдерживали улыбку. Он, наверное, радовался нашему полному провалу. Я отвел комиссара в сторону.

— Если хотите, считайте его подозреваемым, но отпустите. В любом случае далеко он не уйдет.