Я попятилась. Острая ветка впилась мне прямо в щиколотку.

– Мне не в чем признаваться! – закричала я. – Это ты долбаный шизофреник!

Я бросила взгляд на ступни. Из раны, стекая на сухую, покрытую хвоей землю, сочилась кровь. Блестящие красные капли на серо-желтом фоне.

– Ты что, следил за мной, чертов псих?! – продолжала я. – Так ведь? Потому что если да, в таком случае…

– Что?

– В таком случае можешь катиться ко всем чертям! Никто не смеет так со мной обращаться, понял, ты?

Мой гнев, очевидно, его удивил. Руки Тома безвольно повисли, выражение лица смягчилось. Взгляд снова стал умоляющим.

Том протянул ко мне руку, она дрожала.

– Послушай, – зачастил он. – Послушай, Ясмин, прошу тебя. Прости.

* * *

Да, он просил и умолял.

Так бывало всякий раз, когда Том слетал с катушек и у него сносило крышу. Он не хотел меня бить, не хотел обвинять, но должна же я была поставить себя на его место? Я не выказывала ему должного почтения. Я ведь очень много общалась с Казимиром, когда мы катались на катере с ним и с Софией, а мое бикини было чересчур откровенным и едва прикрывало соски. Да еще и над шутками Казимира я смеялась гораздо чаще, чем над шутками Тома.

Последнее было правдой. У Тома было много талантов, но комиком он не был.

Я прекрасно сознавала, что в Томе говорит его собственная неуверенность, однако, несмотря на это, занимала оборонительную позицию. Даже пытаясь дать ему отпор, я все равно оправдывалась, словно и в самом деле сделала что-то предосудительное.

Потом, однако, меня захлестывал гнев. Так происходило всегда.

– Ты больной! – кричала я. – Прекрати обвинять меня во всем этом дерьме или можешь на самом деле обо мне забыть!

Чаще всего это заканчивалось слезами Тома – он шумно рыдал, и зрелище это было довольно отталкивающее.

– Я знаю, ты бросишь меня, – всхлипывал он. – Ты не из тех, кто хранит верность, я знаю. Вижу это по тебе. А у Казимира есть все – деньги, дом за границей.

Когда сеанс жалости к себе завершался, Том снова становился самим собой.

Во всяком случае, по большей части.