Проснулась она, охваченная чувством, что она лишняя. Спустилась вниз, позавтракала, пила кофе и ожидала, когда кончится действие лекарства. Мать была отдохнувшей и отчаявшейся.

Она показывает мне очередной снимок отца, на сей раз – извлеченный из бумажника.

Ни на что не похожие бумажники матери образуют сюиту о безумии и щедрости, у нее их, по крайней мере, семь; этот конкретный достиг толщиной Библии, в нем мать держит удостоверение личности, кучу снимков, пачку банкнот по сто злотых, которой можно убить, и никаких кредитных карт.

Снимок, который она подсовывает мне под нос, представляет папу в возрасте уже лет пятидесяти, с зачесанной набок волной прореженных волос и выцветшим взглядом.

Если отец жив, это же сколько ему? Девяносто четыре, девяносто пять лет?

Мама двинулась по следам отца еще раз, только на спокойную голову. В голове у нее гудели слова шведского агента, сказанные много лет назад: "Американцы пожертвуют вами".

Из гостиницы до Вотивкирхе неспешным шагом было идти полчаса. По дороге она заглядывала в пивные и рестораны, показывала там фотографию, спрашивала: не заходил ли вчера такой вот великан, русский, медведь. Если бы она знала немецкий язык, наверняка дело пошло бы лучше.

Каменные дома слепили белизной, короли на цоколях дрожали от холода. Старик был везде, он протискивался за ней в узенькие проемы улиц, пугал в лицах проходящих мимо мужчин и жестах официантов. Ухваченный краем глаза, он тут же исчезал, лишь только мама поворачивала голову.

От самой гостиницы за ней ехал черный автомобиль. Где-то минут через десять он свернул в боковую улицу, а его заменил тип в подбитой ватой куртке. Мама исчезала в пивных, а он ожидал ее, делая вид, будто читает газету, совсем как в кино семидесятых годов.

Мать смеется, что хотела пригласить его на кофе, направилась в его сторону – и тот сбежал.

Обетная церковь походила на присыпанного снегом ящера. Верующие посетители знали об отце столько же, что и в предыдущий раз, так что мама свернула в парк, к собакам. Ей вспомнился Бурбон.

На лавке напротив церкви сидел тот же нищий, что дремал здесь и вчера. Он взял снимок двумя пальцами, нашел очки без дужки и долго вглядывался. Потом кивнул седой башкой: ну да, похожего он видел.

Мама засыпала его вопросами на всех известных ей языках. Еще раз, чисто для уверенности описала отца: седеющий мужик в пальто из ламы, очень высокий.

Дедок буркнул что-то по-немецки, собрал свое барахло и удрал.

Хотя мать языка и не знала, смысл высказывания поняла. Тот тип, которого нищий видел под церковью, был нормального роста. Но у него была больная рука.