Я знаю, что ты все это читаешь, я же не дурак.
Еще я хочу, чтобы ты помнила, что я уже приближаюсь к гавани, рассказ приблизится к концу, и я весь буду принадлежать вам, мать выздоровеет, я прибью того мужика из "Фернандо", и ни о чем не беспокойся.
Я стараюсь не кричать, что иногда даже получается.
Раньше, когда я возвращался домой со сквера Костюшки через парк, то вопил на деревья: наклонившись, опирая ладони на бедрах, словно бы пытаясь высрать тот гнев.
Со мной случается, что остаюсь в "Фернандо" чуточку подольше, понятное дело, что не в последние дни; Куба и остальные выпивают, я не выпиваю, просто радуюсь их присутствию. Мы вовсе не друзья, но выстраиваем что-то совместно, как раз в этом я и отмечаю ценность сообщества. Я ожидаю, когда они кончат и выйдут в ночь, закрываю за ними, гашу свет и кричу на сливы, шкафы морозильника и конвекционную печь, и на свои ножи тоже.
Когда-нибудь я мог бы пойти на берег долбанного Балтийского моря, на тот хренов пляж, в то место, где тускнеют огни заведений с крафтовым пивом и где не живут духи никаких матерей, я встал бы там и вопил на черную воду, впрочем, все мы должны отправиться к морю и там кричать, и понятия не имею, почему до сих пор этого не сделал.
Я бы взял с собой вопящего Олафа, и мы бы орали вместе, наконец-то сблизившись, отец и сын.
Клара просит прощения у врача и исчезает с Олафом, я же прошу у них еще пять минут и возвращаюсь в палату, в которой лежит мама. На ее кровати я застаю старушку.
На короткий миг все маски сваливаются. Мама бледная, мигают безумные глаза, мелкие жилистые ладони дергают простынь. Крепко обнимаю ее. Хрупкая словно хворост женщина дрожит у меня в ладонях Я, вроде, говорю, что все будет хорошо. Или что-то еще.
Правда иная, ее, однако, не выскажу.
Знаешь, мама, мы не улетаем к звездам.
Она рыдает мне в блузу, внезапно отодвигается, устыдившаяся, я вижу, что она пытается улыбнуться, только не может. Так что говорю я что только Бог на душу положит. Обещаю, что буду на операции, обожду в коридоре, пока она не придет в себя и так далее, а мама крутит головой. У меня своя жизнь, свои дела, их обязан держаться; не буду их держаться, говорю, ну и молчим.
Она беззащитна, не знаю, что с этим делать, хорошо, что она знает.
Мама вынимает из шкафчика сумочку, а из нее коричневый конверт, обклеенный липкой летой так, что бумага едва видна. Пальцами исследую содержимое. Один листочек, не больше. Мама просит, чтобы немедленно спрятал этот конверт и никому его не показывал. В другой ситуации ее напыщенная секретность была бы комичной.