«Россия потеряла 1 млн 700 тыс., Германия — 1 млн 770 тыс., Америка — 50 тыс….Всего за пятьдесят месяцев 8 млн человек прикончили».

«Напились кровушки буржуи, больше мы им не позволим, — рассуждал Воронцов, закрывая блокнот, — политики и ребятам хватит, перейду к текущему моменту нашей повседневной жизни. Тут они меня нэпом начнут по башке засаживать. Почему да отчего? За что сражались? Совбур наглеет, опять у них шелка и жратва любая, а у нас пайка, только чтобы не помереть».

Печальные размышления Кости прервал Мелентьев, который, как обычно, деликатно постучал и сразу вошел. Сегодня субинспектор был вычищен и отутюжен до ненатуральности. Пенсне и ботинки блестят, хоть «зайчиков» пускай, о складку брюк обрезаться можно, так братишки в Кронштадте утюжили, рубашка белая, аж в голубизну. Хорош Иван, трудяга, честный, дело знает, но не наш он. Костя осуждающе покачал головой и спросил:

— Все ж таки, Иван Иванович, что главное в человеке — душа или тело?

— Я атеист, Константин Николаевич. — Мелентьев белоснежным платком начал протирать зеркальные стекла пенсне.

— Ты мне голову не морочь, дурей глупого не прикидывайся, — умышленно взвинчивая себя, сказал Костя. — Божьей души нет, а нормальная человеческая должна быть.

— Политграмоту поручили Клименко, а наши с вами человеческие души просят на третий этаж. — Мелентьев вынул из жилетного кармана серебряную «луковицу», часы, подаренные ему за безупречную службу еще до Кости Воронцова рождения. — Через семнадцать минут. Я полагаю, Костя, нам следует договориться. Любой начальник не радуется, когда среди подчиненных разнобой. Ему в таком случае решать следует, ответственность на себя брать, а этого ни один человек не любит. — Поддернув стрелки брюк, Мелентьев опустился в кресло.

— Я категорически против облавы, никто меня не убедит, — резко ответил Костя. — Прикажут, буду выполнять.

— Костя, смотри ты проще на наше дело. Взять с поличным — вот высший класс. Захватить сходку, не взять с поличным, большинство выпустим, однако припугнем…

— Я не хочу никого брать с поличным, — перебил Костя. — Хочу, чтобы преступлений не совершали.

— И только? Сынок, сынок, — Мелентьев вздохнул, — я же тебя к старой сыскной работе не тяну. Знаешь, как у нас любимчики работали? Чем преступника больнее ударишь, тем он злее становится. Волна убийств, банки, как грецкие орехи, трескаются. Сыщик нужнее становится, дал результат — повышение и почет.

— Вот и говорю, чужой вы нам, Иван Иванович, хоть науку и понимаете. Мы обязаны из всех темных уголков людей повытаскивать и к жизни нормальной приобщить.