Затем, повернувшись к Грин-парку, где еще не было и признаков скорой весны, бродяги простерли руки и, глядя на померзшую траву и покрытые нераскрывшимися почками ветви деревьев, предрекли появление первых желтых нарциссов.

По улице проехал омнибус, чуть не раздавив самых неистовых псов, ни на минуту не прекращавших яростного лая. Оглушительно прозвучал его сигнал.

И видение исчезло.

Каркассон

Каркассон

Друг, которого я никогда в жизни не видел, – один из моих читателей – процитировал в своем письме чью-то строку: «Но он – он не дошел до Каркассона…» Не знаю, откуда эти слова, но они легли в основу моей повести.

В давние времена, когда в Арне правил Каморак и мир был куда прекраснее, чем сейчас, устроил король празднество для всей Равнины, дабы восславить великолепие юности своей.

Рассказывают, будто дворец его в Арне был просторен и высок, а расписной потолок сиял синевой; когда же наступал вечер, слуги, вскарабкавшись наверх по приставным лестницам, зажигали десятки свечей, подвешенных на тонких цепочках. Рассказывают также, будто порою сквозь приоткрытое эркерное окно внутрь просачивалось облако, перетекая через край каменной кладки, – так морской туман перехлестывает через выступ отвесных утесов, выглаженный древним ветром, что дует себе и дует испокон веков (унес он с собою тысячи листьев и тысячи эпох, листья или эпохи – ему все едино, ибо ветер не присягает на верность Времени). Под горделивым сводом чертога облако вновь обретало былую форму, неспешно скользило через всю залу и выплывало в небеса через противоположное окно. По очертаниям облака рыцари в чертоге Каморака предсказывали битвы и осады грядущих войн. А еще говорят о чертоге Каморака в Арне, будто не было ему равных ни в какой другой земле, и предрекают, что никогда и не будет.

Из лесов и овчарен явились туда жители Равнины, думая неспешные думы о еде, о домашнем очаге и о любви; дивясь, расселись поселяне в прославленном чертоге; а еще восседали там мужи Арна – городка, тесно обступившего королевский дворец; все дома в Арне были крыты красноватой землей тамошнего края.

То был дивно прекрасный чертог – если верить песням.

Многим из тех, что сошлись туда на пир, прежде доводилось видеть дворец лишь издали – он четко выделялся на фоне пейзажа, высотой уступая только холму. Теперь же гости разглядывали развешанное по стенам оружие Камораковых воинов, о коем лютнисты уже слагали песни, а поселяне вечером в хлевах рассказывали предания. Описывались в них и щит Каморака, побывавший там и тут в бессчетных битвах, и острые, иззубренные края его меча; оружие Гадриоля Верного, и Норна, и Аторика Вьюжного Лезвия, и Хейриэля Неистового, и Ярольда, и Танги из Эска – их клинки и доспехи развешаны были по стенам через равные промежутки, – невысоко, так чтобы легко можно было дотянуться; а на почетном месте, в самом центре, между броней Каморака и Гадриоля Верного, красовалась арфа Арлеона. Во всем чертоге не нашлось бы оружия более опасного для врагов Каморака, нежели Арлеонова арфа. Ибо для пехотинца, идущего на штурм крепости, куда как отраден лязг и грохот какой-нибудь грозной военной машины, которую соратники заряжают за его спиной, – и громадные камни со свистящим вздохом пролетают над его головою и обрушиваются на врагов; в неверном свете милы солдату четкие и отрывистые приказы его короля; ласкают слух воина торжествующие возгласы его соратников, возликовавших при виде внезапного перелома в ходе битвы. Всем этим и куда бо́льшим была арфа для людей Каморака: ведь не только подбадривала она воинов и сподвигала на битву, но множество раз Арлеон Арфист повергал в смятение и оторопь вражескую армию, внезапно выкрикнув какое-нибудь вдохновенное пророчество, пока рука его перебирала рокочущие струны. Более того, прежде чем объявить кому-либо войну, Каморак сперва долго слушал арфу вместе со своими людьми, и воодушевлялись они музыкой, и приходили в ярость при мысли о покое и мире. Однажды Арлеон ради рифмы объявил войну Эстабонну, и низвержен был злой король, а воители стяжали честь и славу; сколь курьезный повод порою может привести к великому благу!