Я сунула ботинки под кровать, не собираясь их выбрасывать, и откинулась на подушки.

Я перестала прислушиваться к тишине, почувствовав, что что-то не так. Разгадка была прямо у меня перед носом — и я упустила ее: никто из них этого не делал. Это могла быть только миссис Беатрис. Ведь все в семье говорили, что в последнее время она слегка не в себе. Если у нее действительно что-то не в порядке с головой, то логичной причины ей не надо, достаточно одной навязчивой идеи. Это означало, что я постоянно нахожусь в смертельной опасности. Она вполне могла написать мне записки, чтобы я могла догадаться о Джоне и Лаурин. Может быть, в глубине души она хотела стать хозяйкой Уайт-Холла. Миссис Марию она не брала в расчет из-за ее болезни. Сейчас она явно собиралась убить меня, так же как она убила Лаурин. Она даже еще раз меня предупредила.

Нужно было сказать о моих подозрениях Джону, и немедленно. А что если ее состояние ухудшится и она совсем потеряет над собой контроль?

По закону подлости, Джон проспал весь день, а у меня не хватило духу его разбудить. В тот вечер я засыпала, жалея, что не могу спать с открытыми глазами, и очень волнуясь, что остаюсь одна.

С облегчением я встретила рассвет с его ослепительными лучами солнца, пробивающимися ко мне в комнату через окно. Тут же пришла Полли с подносом, и я немедленно ее отослала с запиской к Джону. Она вернулась через несколько минут, все еще с запиской в руке и сказала, что мистер Джон уже уехал. Ему нужно было уладить очень много дел до свадьбы, которая должна была состояться на следующей неделе.

Я едва притронулась к великолепному завтраку. Попыталась читать, но через несколько страниц отложила книгу. Вскоре Полли принесла мне чашку молока и осталась немножко поболтать. Она собиралась провести день со знакомыми родителей и была очень взволнована по этому поводу. Она ушла, и я, взяв костыли, подошла к окну. Коррин была в саду со своей матерью, пытаясь приколоть розу рядом с брошью у ее горла. Миссис Беатрис отказывалась, и выражение ее лица было сердитым, как будто они ссорились. Я отвернулась, вдруг почувствовав, что невыносимо устала ощущать себя инвалидом. Медленно и неловко я надела канифасовое платье в горошек и накинула на плечи темно-кремовую шаль, сколов ее маленькой золотой булавкой. Я собиралась прогуляться.

Без особого труда, добравшись до ступенек, я остановилась, осторожно разглядывая их. Из библиотеки вышел мистер Эмиль, заметил меня, и, взбежав через ступеньку наверх, схватил меня на руки и отнес вниз.

— Не нужно этого делать, если вы неуверенны в себе, — посоветовал он.