– А что, если артист всё-таки узнал о психическом отклонении своей жены?

– И что? Невелик позор, – отмахнулась Мирослава.

– Это для нас! А он старомодный! Советское воспитание. Так что это открытие могло стать убийственным для старика, – проговорил Наполеонов, соглашаясь с Морисом.

– Он мог разойтись с ней, как в своё время поступил Павлов…

– Мог. Но Павлов тогда не был никому известен. А Дарский великий актёр. Его знают все от мала до велика. И пережить на старости крах брака с женой красавицей ему было бы нелегко, – тихо заметил Морис.

– Ты сообщишь об этом своей клиентке? – спросил Шура.

– О чём?

– Ну, что Снежана того, – Шура покрутил у виска.

– Нет.

– Хм.

– Не хм, а во-первых, у меня нет уверенности в том, что Снежана страдает нарциссизмом, а во-вторых, это само по себе не является преступлением.

– Что, если её нарциссизм принял агрессивные формы?

Мирослава пожала плечами.

– Старика всё-таки жаль.

Они замолчали и долго сидели молча, прислушиваясь к пению птиц и шёпоту деревьев.

Потом Мирослава сходила в дом за гитарой и положила её на колени Шуры. Он нежно провёл рукой по тёплому гладкому корпусу инструмента, точно ласкал любимую девушку. Потом пробежался пальцами по струнам, замер на миг и запел:

Глава 10

Глава 10

Когда Мирослава утром сообщила Морису, что сегодня ближе к вечеру она собирается навестить компьютерщика Льва Флеровского, он даже не стал спрашивать зачем…

Морис невольно вспомнил, что когда увидел Флеровского в первый раз, то невольно приревновал к нему Мирославу. Да и как было не приревновать?! Высокий, широкоплечий, кареглазый, волнистые каштановые волосы почти до плеч, сочные губы и при всём при этом по-женски изящные руки, которые бегали по клавиатуре с зачаровывающей виртуозностью музыканта, играющего на рояле Грига или Шопена…