Несмотря на прошедшие годы, память разведчика цепко хранила нужную комбинацию цифр. Ячейка легко открылась. На дне ящика лежал плотный объемистый пакет. Плакс забрал его, возвратился в зал, нашел укромное место и вытряхнул содержимое на стойку. Толстая, туго перевязанная пачка долларов и паспорт перекочевали в карман пальто. Теперь уже ничто не держало его в Вашингтоне. С этой минуты Израиль Плакс должен был навсегда исчезнуть, а Михаэлю Фуксу ничего другого не оставалось, как только поскорее затеряться среди миллионов американцев.

Спустя час Михаэль Фукс появился на вокзале. Потолкался в очереди у билетной кассы, а когда билет на ближайший поезд до Чикаго был приобретен, купил газету, но прочесть ее так и не смог. Строчки прыгали и расплывались перед глазами, назойливые мысли лезли и лезли в голову – Израиль Плакс никак не хотел уступать место австрийскому гражданину.

«Кто я такой? Кто? Наивный еврейский мальчик Изя из вечно неунывающей Одессы, безоглядно бросившийся в огонь революции? Лихой кавалерист и смелый разведчик Израиль Плакс? Хитрый махновец Семен Шпак? Белогвардейский офицер с аристократическим лоском Михаил Розенкранц? Преуспевающий австрийский коммерсант Иоганн Шварц? Владелец небольшой нью-йоркской фотостудии на Семнадцатой авеню Михаэль Либерман или, возможно, шанхайский журналист Гарри Шун? А может быть, германский юрист Генрих Липцер? Кто я? Какая из этих жизней моя? И вообще, есть ли у меня своя жизнь? Это извечное проклятие профессии – не принадлежать себе! Проклятие? А может, наивысшее счастье, которое не дано испытать простому смертному? Господь дарует и забирает одну, всего одну земную жизнь! А мне выпал добрый десяток, и каждый раз эта была захватывающая игра, требующая фантазии и выдержки…»

Очередная жизнь, жизнь Михаэля Фукса, напомнила о себе гудками паровозов, грохотом тележек носильщиков, женским смехом и плачем ребенка. Плакс надеялся, что в этой жизни никогда не будет холодного и беспощадного взгляда следователя НКВД, оглушающей тишины одиночной камеры и леденящей стужи лагерного барака. Они навсегда останутся в тех, прошлых жизнях.

«У меня будет всего одна, и только одна жизнь – моя! Я свободен! Свободен! – трепетала каждая его клеточка. – А Мария? А дочь? А Сан?» Сердце вдруг екнуло в когтистых лапах страха за жизнь близких ему людей, и он поник.

Уже давно ушел поезд, а Плакс так и не сдвинулся с места. Душевные муки как в зеркале отражались на его лице. Сидевшая напротив дама подалась к нему и, участливо заглядывая в глаза, спросила: