– Это дело об убийстве… – наконец заговорила мать. – Ты, наверное, готовишь материал?

– Да, только им и занимаюсь, – ответил Исмаил.

– Но это же просто пародия на суд, – возмутилась мать. – Его же и арестовали только потому, что он японец.

Исмаил ничего не ответил. Мать взяла со стола свечу, зажгла и поставила в блюдце.

– Как ты думаешь? – спросила она сына. – Сама-то я там не была. Расскажи.

– Да, я все записал, – ответил Исмаил.

Он почувствовал, как холод проникает все глубже и глубже; он не удивился этому, только сжал рукой лежавшие в кармане листки.

– Мне кажется, Миямото все-таки виновен, – солгал Исмаил, – все свидетельствует против него. Думаю, обвинитель добьется высшей меры.

Он рассказал матери о крови на рыболовном гафеле, ране на голове Карла Хайнэ, показаниях сержанта, заявившего, что Миямото вполне мог убить человека палкой. Рассказал о показаниях Уле Юргенсена и затяжном конфликте по поводу земли. Рассказал, как выступили свидетелями трое рыбаков, видевших шхуну Миямото рядом со шхуной Карла Хайнэ в ту самую ночь. Рассказал Исмаил и о причальных концах, найденных на шхунах. Подсудимый сидел с таким бесстрастным видом, казался таким невозмутимым и равнодушным. Не видно было, чтобы он раскаивался в содеянном. Уставился в одну точку и ни разу не повернул головы, даже в лице не изменился. Исмаил увидел в его поведении дерзость и высокомерие: подсудимого как будто не волновало, что его могут повесить. Исмаил признался матери, что, глядя на Миямото, вспомнил военную базу Форт-Беннинг. На занятиях полковник внушал им, что японский солдат скорее погибнет в бою, чем сдастся в плен. Верность своей стране и гордость за свое происхождение попросту не позволят ему поднять руки вверх. Японский солдат не американский – ему не страшно будет расстаться с жизнью. У японского солдата иные представления о смерти на ратном поле. Пленение значило бы для него несмываемый позор. Он не смог бы после смерти встретиться со своим Создателем, поскольку религия японцев предполагает достойный уход из жизни. Полковник внушал им тогда: япошки предпочтут смерть позору. Что американскому пехотинцу только на руку. Одним словом, говорил полковник, пленных не брать: сначала стреляешь, а все вопросы уже потом. Враг не ценит ни свою жизнь, ни чужую, сражается, не соблюдая правил. Вскинет руки вверх, делая вид, что сдается, а потом подорвет себя вместе с противником. Эти япошки, они такие – коварные и вероломные. И виду не подадут, будто замышляют что-то.

– Все это не больше чем пропаганда, – добавил Исмаил. – Они хотели сделать из японцев нелюдей, чтобы мы убивали их без всяких сомнений. Я не верю ни во что из того, что нам внушали. И все же, когда смотрю на Миямото, на его прямую спину и взгляд, устремленный прямо перед собой, невольно вспоминаю слова того полковника. Миямото можно было бы запросто показывать в пропагандистском фильме – такое у него непроницаемое лицо.