– Я помню его, – сказала мать. – Да, внешность впечатляющая и лицо очень волевое. Но ведь он, как и ты, Исмаил, был на войне. Неужели ты забыл? Ведь он воевал на нашей стороне, рисковал жизнью!

– Да, – согласился Исмаил, – он был на войне. Но какое это имеет отношение к убийству Карла? Я не вижу никакой связи. Внешность у него действительно впечатляющая, и он действительно воевал, все это так. Но при чем здесь это?

– При том же, что и пропаганда того полковника, – ответила сыну мать. – Если ты вспомнил его слова и соотнес их с выражением лица подсудимого, что ж… справедливости ради придется вспомнить и другое. Иначе получается, что ты необъективен и судишь о человеке несправедливо. Нарушается равновесие в оценках.

– Выражение лица подсудимого к этому не относится, – возразил матери Исмаил. – Ни выражение лица, ни чувства. Значение имеют лишь факты, а факты свидетельствуют против него.

– Ты ведь сам сказал, что приговор еще не вынесен, – напомнила ему мать. – Еще не выступала защита, а вы все уже готовы осудить. Вы располагаете лишь фактами обвинения, но ведь они могут оказаться всего лишь одной стороной дела. Да так обычно и бывает, Исмаил. К тому же факты… они такие бесстрастные… они леденят душу. Разве можно доверять одним только фактам?

– А чему еще? – возразил Исмаил. – Все остальное слишком неоднозначно. Все остальное – эмоции и предположения. Лишь на факты можно опереться – эмоции тут же улетучиваются.

– Нужно следовать им, – ответила мать. – Если, конечно, помнишь, как это, если сумеешь обнаружить их в себе. Если только не замерз окончательно.

Она встала из-за стола и подошла к печке. Исмаил сидел молча, подперев лоб рукой; он вдруг почувствовал внутри пустоту, огромное, наполненное воздухом пространство, пузырь, раздувшийся и давивший на ребра. Еще до разговора с матерью он чувствовал эту пустоту, теперь она только разрослась. Что мать знает об этой бескрайней пустоте, никогда не покидающей его? Что она вообще знает о своем сыне? Одно дело – ребенок, и совсем другое – взрослый человек со своими душевными ранами. Но мать ничего не знала, а он не хотел поделиться с ней, не хотел раскрыть перед ней душу. Он видел, как мать убивалась по умершему мужу – она впервые поняла, что горе может остаться внутри навсегда. Сам Исмаил уже знал – горе приходит, свивает внутри уютное гнездышко и остается. Оно питается теплом души до тех пор, пока ты не замерзаешь окончательно. Да так и живешь с этим холодом.

Когда умер отец, мать остыла изнутри, сжившись с болью утраты, которая так и не прошла. Но, даже став вдовой, не потеряла вкус к жизни, подумал Исмаил. Вот она стоит сейчас, разливает половником суп, и в ней чувствуется умиротворенность человека, верующего в Божью благодать. Ей приятно вдыхать аромат, исходящий от супа, приятно ощущать тепло, идущее от печки, приятно сидеть при свече и видеть тень на стене. В кухне, единственном теплом месте в целом мире, стало темно и тихо, а Исмаил не чувствовал ничего, кроме пустоты внутри себя.