Кто-то тронул его за плечо. Тронул легко, дружелюбно, но он испугался, дёрнулся, больно ударился плечом о фонарь. Чертыхнулся. Рядом стояла Светлана. Губы её были накрашены так ярко, что казалось, будто кроме них на её лице ничего больше нет. Она протягивала ему несколько смятых купюр.

– Вот. Хотела на карту перевести, но ты не дал мне свой номер.

Артём смотрел на деньги, как на сжатую в пальцах змею или дохлую крысу.

– Что, чёрт возьми, это значит? Откуда ты здесь взялась? – Он не умел сердиться, и получилось карикатурно.

– Если ты отведёшь меня куда-нибудь выпить чаю, я тебе расскажу.

– Да пошла ты!

Артём повернулся к ней спиной. Чуял, что она не уходит. Вдруг нахлынула картина. Он, маленький, стоит в своей комнате, голенький, а мама пытается уложить его спать, гладит по волосам, что-то шепчет, и ему всё это дико неприятно, его трясёт от этого, и он исторгает из себя что-то запретное: да пошла ты!

Откуда эти картины? Это правда или память подсовывает фальшивку? Однако здесь, в Петербурге, подобные видения не в первый раз терзают его. В его детстве есть что-то, с чем память теперь знакомит его впервые. А так бывает? Или он уже на пути в психушку?

Света не уходила.

– Послушай, ты можешь меня прогнать, можешь бросить мне эти деньги в лицо, но я хочу всё объяснить.

Артём повернулся и пошёл туда, где с Троицкой площади начиналась Петроградская сторона. Света не отставала, всё время затевала какой-то разговор, что-то спрашивала его, но он не реагировал. «Когда же она от меня отвяжется? Что ей надо?» От былого влечения не осталось и малой толики.

«Придётся выслушать. Так быстрее избавлюсь от неё», – решил Шалимов.

В начале Каменноостровского они наткнулись на паб с бельгийским названием.

Артём коротко глянул на девушку, она кивнула.

Он чертыхнулся про себя.

Слава богу, стол в баре был достаточно широкий.

– Что тебя принесло на мост?

– Ты надеялся, это случайность?

– Я ни на что не надеялся касательно тебя. Мне всё равно. – Артём опустил глаза на меню, показывая, что оно ему занимательнее Светы.

– Я понимаю. Понимаю, кем ты меня считаешь. Но меня заставили.