– Господи, Мередит, нет. Я понятия не имел, – говорю я ей. – Ты была для меня настоящей. Иногда я думаю, что, кроме тебя, ничего настоящего у меня не было.
Она кивает, словно хочет мне верить, но ей что-то мешает.
Спрашивает:
– Ты был в него влюблен?
– Да, – просто отвечаю я. Мы с Джеймсом подвергли друг друга тем бездумным страстям, о которых как-то говорила Гвендолин: радость, и гнев, и желание, и отчаяние. После всего этого чему удивляться? Меня это больше не сбивает с толку, не поражает и не смущает. – Да, был.
Это не вся правда. Вся правда в том, что я все еще в него влюблен.
– Я знаю. – У нее усталый голос. – И тогда знала, просто делала вид, что не знаю.
– И я. И он. Мне жаль.
Она качает головой, какое-то время смотрит в темное окно.
– Знаешь, мне тоже жаль. Его.
Об этом слишком больно разговаривать. У меня в голове все зубы ноют. Я открываю рот, но вместо слов выходит задыхание, всхлип, и горе, которое шок удерживал на расстоянии, врывается в меня потоком. Я склоняюсь вперед, и тот странный дикий смех, который застрял у меня в глотке десять лет назад, вырывается наружу. Мередит срывается из кресла, сбивая на пол бокал, но не обращает внимания на звук бьющегося стекла. Она повторяет мое имя, говорит что-то еще, чего я почти не слышу.
Ничто так не выматывает, как мучение. Через четверть часа я выжат полностью, горло сорвано и болит, лицо горячее, липкое от слез. Я лежу на полу, не помня, как я тут оказался, а Мередит сидит, обнимая мою голову, словно это нечто хрупкое, драгоценное, что может разбиться в любой момент. Спустя еще полчаса, за которые я не сказал ни слова, она помогает мне встать и ведет в постель.
Мы лежим рядом в печальной тишине. Все, о чем я могу думать, это Макбет – в моем воображении у него лицо Джеймса, – кричащий:
Однако утром я просыпаюсь, моргая опухшими веками, пока солнце встает и льется через окно. Среди ночи Мередит перекатилась и теперь спит, прижавшись щекой к моему плечу, а волосы веером разбросаны у нее за спиной.
Мы об этом не говорим, но как-то само собой решается, что я останусь у Мередит на неопределенный срок. В профессии вокруг нее вьются толпы, но личную жизнь она ведет одинокую, заполняя долгие часы книгами, словами и вином. Неделю мы разыгрываем заново Рождество в Нью-Йорке, только на этот раз осторожнее. Я сижу на диване с кружкой чая у локтя и книжкой на коленях, иногда читаю, иногда смотрю сквозь страницы. Поначалу она садится напротив. Потом рядом. Потом ложится головой мне на колени, и я глажу ее по волосам.