– Пару недель.

– Уверен?

Настал черед Виктору пристально смотреть на собеседника.

– Доктор, если вы что-то знаете, лучше скажите.

Басаргин налил себе большую кружку чая, Макаров отказался.

– Доктор, я следователь, я вижу эти уловки за километр. Вы тянете время, решаясь, говорить ли мне правду. Но какой смысл что-то от меня утаивать? Я за эти дни узнал столько, что меня уже ничем с ног не собьешь.

– Не факт, – сказал Басаргин. – Ну ладно. У меня очень хорошая зрительная память. Я умею подмечать мелкие детали, движения, слова, интонации. В работе психолога это очень важно. Ну и я, естественно, работал практически со всеми воспитанниками интерната, которые проходили по линии проекта.

– И?

– Я знаю эту девочку, несмотря на то, что она сделала глубокую пластику лица.

– И?

– Ты тоже ее знаешь.

– Да не тяните вы жилы! – взмолился Макаров.

– Это из-за нее тебе пришлось ставить второй блок.

Несколько минут Макаров не мог произнести ни слова. Казалось бы, события последней недели и информационное цунами, которое на него обрушилось, должны привести к огрублению нервных окончаний. Но на деле эти слова оказались своеобразным контрольным выстрелом в голову.

– Софья? – прохрипел наконец Макаров.

– Да.

– Но… Но ведь ее убили! Я сам видел. И Седой сказал.

– Клиническая смерть. Но у нас имелось под рукой самое совершенное оборудование. Ее вытащили с того света. И я поставил ей блок. Но, так называемый, поверхностный. Она не помнит событий того дня. У нее смазаны воспоминания обо всей учебе в интернате. Она не помнит тебя. Но она помнит две важнейшие вещи в ее жизни – брата и то, чему ее учили.

Макаров невидящим взглядом смотрел в стену, пытаясь уложить это новое знание в существующую систему своего мира. Укладывалось плохо.

– Я мог бы попытаться и ей снять блок, – предложил Басаргин.