41

41

До поезда, которому предстояло увезти Себастиана обратно в Стокгольм, оставалось чуть более часа. С тех пор как Себастиан со звенящими в ушах словами Ульфа вышел из здания полиции и направился к родительскому дому, прошло почти трое суток. С Торкелем или Урсулой он больше не связывался, хотя и слышал, что они собирались задержаться в городе на несколько дней. По-прежнему ли они здесь, он не знал. Расследование закончено. В поддержании контактов вне работы никто, похоже, не нуждался. Себастиана это устраивало. Он получил то, за чем приходил.

Позавчера снова приезжал маклер, и они договорились обо всем, что требовалось для продажи дома. Вечером Себастиан отыскал записку с именем и номером телефона, полученную от женщины, читавшей в поезде по пути в Вестерос. Встреча, произошедшая, казалось, целую вечность назад. Когда он позвонил, женщина засомневалась. Он извинился. Объяснил, что был завален работой, занят расследованием убийства, о котором она, возможно, слышала. Смерть подростка из Пальмлёвской гимназии. Как он и предполагал, женщина проявила любопытство и согласилась встретиться на следующий день. Вчера. Вечер они закончили у него дома. Отделаться от нее Себастиану удалось только сегодня в первой половине дня. Ей хотелось встретиться снова. Он ничего не обещал. Если он не позвонит, она найдет его сама, сказала она с улыбкой. Ему не отвертеться, ведь теперь она знает, где он живет. Тремя часами позже Себастиан взял с собой все, что хотел забрать, запер дверь и покинул дом, чтобы больше никогда не возвращаться.

Теперь он стоял возле того места, которое отнюдь не предполагал посещать. По правде говоря, он клялся, что никогда сюда не придет. Никогда больше не навестит его. Теперь же они лежали тут оба. На кладбище. Могила родителей.

Оставшиеся от похорон цветы завяли. Могила выглядела неопрятно. Себастиан задумался над тем, почему никто не убирает завядшие букеты и перевернутые, объеденные косулями венки. Может, ему надо написать какую-то бумагу, чтобы администрация кладбища занялась могилой? Сам он ухаживать за ней не собирался. Даже если бы жил в Вестеросе. Теперь же об этом не могло быть и речи.

На памятнике из красного гранита было изображено то ли восходящее, то ли заходящее солнце, а на переднем плане возвышались две сосны. Надпись гласила: «Семейная могила Бергманов», и чуть пониже стояло имя отца: «Туре Бергман». Имя Эстер еще не приписали. Хотели, прежде чем перемещать камень для новой гравировки, подождать, чтобы могила хорошенько осела. Шесть месяцев, Себастиан где-то об этом слышал.