Опустив боковое стекло в своих «Жигулях», Калерия старалась дышать как можно глубже, чувствуя при этом, как учащенно колотилось в груди сердце. «Боже мой!.. — билась в ее мозгу навязчивая мысль. — Прямо на глазах старых и опытных ученых делец от науки с умной маской на лице будет по–актерски манипулировать заученными штампами красноречия, и только за то, что он нагл, дерзок и играет на доверии своих учителей, ему могут присвоить ученую степень. А ведь Яновский не одинок. За фельетонами в центральных газетах, в которых разоблачают пройдох и дельцов от науки, стоят не единицы!.. Страшно!.. — И тут же эту мучившую ее мысль захлестнула волна уверенности в торжество справедливости… — Сегодня–то ты, мистер Яновский, попадешь как муха в паутину. Ты сам для себя соткал ее. По всем параграфам этики, морали и уголовного кодекса я приложу тебя, как выражается один наш следователь, «мордой об стол». Жалко только твоего руководителя профессора Верхоянского и моего старого учителя «Машу–растеряшу» Петра Ниловича. Он такой доверчивый, такой по–детски наивный…»

В институт Калерия приехала за десять минут до начала заседания ученого совета. В повестке дня стоял один вопрос: защита диссертации Яновского.

В бытность студенткой, когда Калерия работала в научном студенческом обществе, она не раз присутствовала при защите кандидатских диссертаций. И, насколько она помнит, все эти защиты проходили гладко, степенно, без дискуссионных всплесков, и, как правило, результаты голосования были почти всегда если не стопроцентными в пользу диссертанта, то из двух с лишним десятков голосов разве лишь два–три голоса были «черными шарами», и это некоторые члены ученого совета даже считали соблюдением в процессе защиты академической строгости и объективности. Поговаривали, что в ВАКе такие диссертации утверждались быстрей.

Когда Калерия вошла в актовый зал, где должна проходить защита, она сразу же почувствовала на себе взгляды добрых трех–четырех десятков людей, собравшихся на защиту. И это ее не удивило: появление в зале женщины в милицейской форме с погонами офицера, к которой старчески засеменил всеми уважаемый профессор Угаров и своей важной походкой двинулся профессор Верхоянский, — не такое уж частое явление для сугубо штатского по своему профилю института.

— Вам очень к лицу военная форма! — фальцетом пропел Петр Нилович. — А как вы находите, Гордей Каллистратович? — Угаров повернулся к Верхоянскому, возвышавшемуся над ним почти на целую голову.

Верхоянский приложил к груди ладонь и, мягко улыбаясь, речитативом произнес: