Да только вот мне пока совсем не до секса. И уж во всяком случае, не с Валей. Даже не знаю, когда я теперь смогу захотеть ее, лечь с ней в постель. Да и захочу ли вообще?..

С другой стороны, я на нее и не так чтобы злюсь. Не испытываю к ней ни ненависти, ни отвращения. Я ведь до сих пор ни в чем не уверен, так что откуда во мне взяться каким-то твердым определенным чувствам?..

Зачем же я волоку ее сюда? Чего добиваюсь? Пожалуй, пока что я не знаю этого и сам…

119

119

Какое-то время я долго стоял над спящей Валей, словно над трупом. Она упала на кровать, но не полностью — у нее, видно, не хватило сил забросить наверх ноги. Так она и спала — в позе, которую чаще принимают, когда хотят прилечь на пять минут. Валя же сейчас проспит часов пятнадцать, не меньше… И что же мне делать все это время?

И тут, непонятно каким образом, в моем сознании моментально высветилось содержимое багажника моей машины. Я словно с помощью рентгена, который действует на расстоянии, явственно увидел длинную прочную веревку, змеей свернувшуюся на дне моего «Москвича».

Это не моя веревка. Автомобиль я покупал с рук — веревка осталась от прежних хозяев. Трос они почему-то не оставили, а вот веревку забыли. Да и мне она была без надобности все это время…

Что ж, веревка, вот и пришел твой час. Как там у Гоголя: «И веревочка в хозяйстве сгодится»…

Я спустился вниз и через пять минут вернулся с веревкой. Валя по-прежнему изображала труп.

Я пододвинул к кровати большой стул с мягкой обивкой — и стал взгромождать на него Валю. Она не шелохнулась, не издала ни звука. Руки безвольно повисли, словно плети, голова опрокидывалась вниз. Если бы не тихое ее сопение, можно было решить, что она и впрямь окочурилась.

Наконец я поместил ее на стул в сидячем положении. Это был отличный стул, будто специально изготовленный с тем расчетом, чтобы к нему максимально удобно можно было привязать человека. Особенно человека сравнительно небольшого размера — такого, как Валя.

Я тщательно привязал ее ноги к ножкам стула. Затем принялся за руки — и столь же успешно сомкнул их с подлокотниками.

На всякий случай я обвязал и Валино туловище, хотя это уже было, пожалуй, излишним. Ну ладно, пару раз можно обернуть. И не туго, конечно.

Я сделал несколько шагов назад и склонил голову набок, оценивая свое произведение. Прекрасно, просто прекрасно. Пикассо — да и только.

Так, а если она проснется? То есть не «если», разумеется, а «когда». Верно, только когда протрезвеет. Ну, и что тогда будет? Заверещит ведь…

Ничего, мы и это предусмотрим.